ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Собственно, домой Шахновский не сам пришел: Никита его принес, ибо передвигаться самостоятельно сын славного народа был не в состоянии. Напился Илюша не с радости, а с горя. Несмотря на все мучения и отличные ответы Никиты, победить тупую неповоротливую машину совкового образования у них не получилось – все оценки в дневнике Верховцева остались прежними. Учителя не пожелали признать свои ошибки. Директор принял сторону педагогов, лишь одну поблажку сделал: довольный собой, снисходительно похлопал Шахновского по плечу и пообещал из комсомола его не исключать. Однако Илья милостыню от директора не принял и заявил бабушке, что собирается по собственному желанию выйти из рядов ВЛКСМ, потому что больше не верит в идеалы коммунизма и светлое будущее. Бабушка на подобный финт внучкб отреагировала стойко: в обморок не упала, лишь побелела, как мел. Мировая бабушка была у Ильи, она с самого начала знала, чем дело закончится, но внука поддерживала во всем. Поддерживала, хотя Верховцев чувствовал, что она побаивается их товарищества и особой симпатии к нему не испытывает. Слишком разными они были – интеллигент Илья и он, грубый нечесаный громила из бедной семьи, в поношенных штанах и стоптанных ботинках. Но в тот день, как ни странно, ее отношение к Никите вдруг резко изменилось, она приняла его и одобрила его дружбу с внуком. Никита впоследствии пытался анализировать этот факт и предположил, что, возможно, бабушка Шахновского почувствовала в Никите своего, потому что опасные заявления Ильи о его разочаровании в идеалах коммунизма были восприняты Верховцевым без всякого столбняка и проявлений первобытного страха, а с достойным пониманием сути вещей.
Никита помог бабушке Ильи привести внучкб в чувство под холодным душем, уложил его в постель, и затем они вдвоем спокойно отправились пить чай с вишневым вареньем, словно ничего не случилось. Когда пришло время прощаться, бабушка Ильи пригласила Верховцева погостить на их даче – это была не ответная любезность с ее стороны, а выражение искренней признательности хулигану. Никита, поборов неловкость, согласился: дачи у него не было, париться в душной Москве, обнищавшей летом на ровесников, не хотелось, и последним веским и довольно противоестественным для Никиты аргументом в пользу его согласия стало то, что Никита не мог оставить Шахновского одного: почувствовал какую-то непонятную ответственность за его судьбу. Морской узел, которым связал их директор школы, а может быть, и не директор вовсе, а сам Илюша Шахновский или что-то другое, необъяснимое, принятое называть словом «дружба», – порвать этот узел им так и не удалось.
То лето просто душило жарой. Солнце выпаривало канавки, сушило траву, розовые кусты и зачатые прохладной весной плоды ароматной антоновки и белого налива. На кустах потели ягоды красной смородины и крыжовника, осыпалась на землю спелая малина, горчили огурцы – от недостатка влаги. Спасение от зноя можно было найти лишь на уютной веранде и на пляже, рядом с озером, но юное сердце Никиты полыхало огнем даже в тени. Это был редкий случай, когда Софья Павловна целиком и полностью посвятила себя воспитанию сына. Она только что вернулась из Крыма, куда ездила на пленэр, загорелая, свежая, воздушная. В Крыму она оставила очередного поклонника, наслаждалась обретенной свободой и всю свою нежность отдавала сыну. Илья заботу матери воспринимал с раздражением, он впервые ощутил себя взрослым и боялся прослыть маменькиным сынком в глазах своего друга. Никита же тихо бесился: он все бы отдал лишь за легкое прикосновение руки этой необыкновенной женщины, а этот убогий очкарик выпендривается еще! От смерти Илью спасло лишь то смягчающее обстоятельство, что он являлся сыном богини. Сейчас Никите смешно было вспоминать ту сумасшедшую, стыдную даже любовь к взрослой женщине, но тогда… тогда он думал, что умрет, потому что надежды на взаимность у него не было.
– Слушай, Никит, – прервал поток его воспоминаний Шахновский, – а может, мне твоим садовником обрядиться?
– Ага, и ты будешь вертеться рядом с праздничным столом в робе, с садовыми ножницами и лопатой. Очень оригинально!
– У всех богатеньких свои причуды, – хохотнул Илья. – У твоего партнера, например, страсть к длинноногим блондинкам с большими сиськами, автомобилям «Бентли», чопорным горничным-англичанкам и овсяной каше.
– Тоже мне причуда! Назови мне хоть одного мужчину, который не любит длинноногих блондинок.
– Никита Верховцев! – торжественно провозгласил Илья.
– С чего это ты взял? – усмехнулся Никита.
– Методом «дюдюктивного» анализа вычислил. Жена у тебя брюнетка, горничная – шатенка, секретарша…
– У меня две секретарши, одна из них – блондинка, – опроверг версию Верховцев.
– Да, но твоя блондинка, извиняюсь, плоская, как селедка, и ноги у нее совсем не от ушей растут.
– Зато она умная и исполнительная, при чем тут вообще грудь и ноги? Для секретарши это не главное! – возмутился Никита, потеряв нить разговора.
– О чем и речь: если бы ты любил длинноногих блондинок…
– Ну все, хватит, сдаюсь, – поднял руки Верховцев, – равнодушен я к длинноногим блондинкам, но все равно, страсть к белобрысым цыпочкам не есть патология.
– Вот и не дергайся! Нормально все будет. У нас все козыри на руках. У твоих конкурентов, которым старикан дал от ворот поворот после званого семейного ужина, таковых не было. Тот, кто предупрежден, – вооружен. Теперь мы знаем, что нельзя подавать на стол охлажденное красное вино. Впрочем, об этом всем культурным людям известно. Знаем, что наш итальянец органически не переносит желтый цвет. Терпеть не может, когда женщины пользуются парфюмом, пытаются с ним откровенно заигрывать и рассказывают пошлые анекдоты. Не выносит, когда за столом обсуждают деловые вопросы, ведут разговоры о политике и медицине…
– Профессор Преображенский, блин, – вставил свое слово Никита.
– Согласись, это еще не самое страшное, – усмехнулся Илья. – И последнее: старикан ненавидит фальшь и натянутость в семейных отношениях. Собственно, именно этим обусловлено его желание отобедать в кругу семьи своего будущего партнера. Короче, не парься, волноваться не о чем. Жена у тебя красавица и умница, жаль, что не блондинка, но зато высокая и с большими сиськами.
– Эй, полегче! – притворно возмутился Верховцев, но лицо стало довольным, как у кота, которого накормили сметаной.
Своей женой Никита Андреевич Верховцев гордился так же, как и бесценной антикварной вазой XIV века, и обожал слушать комплименты в адрес обеих. Жаль, что вазу продемонстрировать старикану-миллиардеру было нельзя – к несчастью, это произведение искусства украшал желтый орнамент. Но зато Лиля совершенно точно не оставит старика равнодушным, Илья прав. Ее пленительная красота не может его не заворожить и не очаровать. «Дикарка» – так ласково называл ее Верховцев в постели, и Лилечка откликалась на комплимент, вонзая коготки в его плечи и спину. Ее сочные губы пахли грейпфрутом и немного горчили на вкус, шелковистая кожа отдавала миндалем. Никита млел: сладкое он с детства терпеть не мог. После секса Лиля, как кошка, вытянувшись на шелковых простынях, щурясь и мурлыкая, любила перебирать пальцами его волосы и прорисовывать прохладным пальчиком контуры его лица и губ. Ради этой радости можно было стерпеть все, даже вонючие охапки лилейника.
– Глашку стилист скоро обстругает под заправскую англичанку, остались последние штрихи, – снова встрял в ход его мыслей Шахновский. – Отличная тетка, раньше на «Мосфильме» работала гримером.
– А если старикан с Глафирой заговорит? – засомневался Верховцев.
– С какой радости закоренелый сноб станет с горничной беседовать? Хорошая горничная должна быть нема как рыба. Ну а если вдруг заговорит, то Глафира языком владеет в совершенстве. Она три курса иняза закончила. Странно, что ты об этом не знаешь.
– Странно, что об этом знаешь ты, – не остался в долгу Верховцев.
– Ну… работа у меня такая – все знать, – Илья немного смутился и тут же сменил тему: – Так вот, прононшейшн у нее, как у детей туманного Альбиона. Итальянец никакой разницы не учует – ферштейн?
– Ферштейн. Надо же – иняз! А ты не в курсе, почему Глашка в горничных прозябает в таком случае? Могла бы более достойную работенку себе подыскать.
– Ее и здесь неплохо кормят, – усмехнулся Илья. – Полный пансион со всеми удобствами: за квартиру платить не надо, жрачка на халяву, Лилька ее французской косметикой снабжает и бутиковые шмотки отдает. Работенка, опять же, не пыльная: по струнке перед хозяевами ходить, на стол накрывать и тряпкой махать, изображая рвение в работе, когда боссы дома. А когда никого нет, можно с любовным романом на диване поваляться и помечтать о принце на белом коне. Живи и радуйся, короче. Слушай, Никит, может, мне к тебе горничной устроиться?
– Обойдешься, у тебя руки из задницы растут, весь антиквариат мне угробишь. Твой единственный орган, работающий без сбоев, – мозг. Черт, ну почему старик окончательное решение принимает только после семейного ужина? Что за идиотизм?
– Объясняю еще раз для особо непонятливых. Он рьяно чтит семейные традиции и считает, что в домашней обстановке человек раскрывается наиболее полно, показывает все свои сильные и слабые стороны. В общем, успокойся, расслабься и веди себя естественно. Тебе не о чем волноваться – у тебя уютный дом, обворожительная жена и крепкая семья. А скоро будет чопорная горничная-англичанка. Тебе остается лишь подать на стол красное вино комнатной температуры. Старикан растает, вот увидишь.
– Как все просто, оказывается, – хмыкнул Никита.
– Проще не бывает. Учти только, что на ужин ни в коем случае нельзя подавать жрачку из ресторана. Старикан считает, что кормить гостя дома заказными блюдами – верх невоспитанности. С твоим главным конкурентом, по моим сведениям, звезданутый итальянец именно по этой причине разорвал отношения, посчитав, что хозяин его глубоко оскорбил, накормив общепитовскими блюдами. Дескать, если супруге будущего партнера лень было напрягаться и стоять ради него у плиты, то и он, в свою очередь, напрягаться не будет, и разговаривать им больше не о чем. А тот дурак думал размахом его удивить, хавку заказал в самом дорогом ресторане Москвы, шампанское, вино и коньяк – из Франции, сигары с Кубы. Устрицы свежие на льду, трюфеля и омары, черная и красная икра, севрюга, белуга, запеченные осетры, молочные поросята, паштет фуа-гра, кофе… Как его? Самый дорогой в мире, его еще куницы жрут, а потом непереваренные зерна выкакивают, а аборигены их из какашек вынимают, собирают, обжаривают… А, индонезийский «Kopi Luwak» называется это чудо. Вроде как после ферментации в кишечнике зверька кофе приобретает необычную вкусовую гамму. Полагаю, гамма действительно уникальная – натуральный кофе из натурального…
– Фу, Шахновский! – перекосился Никита.
– Прости, сбился с темы. Но ты прикинь, в какую какашку мужик сам попал. Столько деньжищ втюхал в званый ужин – и пролетел со свистом. Я думаю, выпендриваться особо не надо, черной икрой, трюфелями и омарами миллиардера не удивишь. Он, полагаю, в свое время этими деликатесами до одури обожрался. На столе также не должно быть ничего жирного. Никаких жареных баранов, свиных рулек и прочих радостей простого самаритянина. Судя по тому, что итальяшка кашу овсяную любит, у него либо с желудком, либо с печенью проблемы. Значит, меню должно быть максимально легким, но непременно изысканным – снобы не выносят простоты.
– М-да… задачка… Что же ему приготовить? Не кашу же овсяную на ужин подавать?
– Я в этих вопросах, к сожалению, ничем тебе помочь не могу. Насчет меню ты лучше посоветуйся с Лилькой.
– Ага, с Лилькой, – нервно усмехнулся Верховцев, похолодев в душе.
Лилечка с кулинарией не особенно дружила. В самом начале их супружества в припадке любви она пыталась Никиту кормить. К счастью, увлечение ее поварским искусством длилось недолго, иначе Верховцев пал бы смертью храбрых от Лилечкиной стряпни. Каким-то немыслимым образом жена ухитрялась превращать съедобные продукты в стрихнин.
1 2 3 4 5 6

загрузка...