ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


ПОИСК КНИГ    ТОП лучших авторов книг Либока   

научные статьи:   принципы идеальной Конституции,   прогноз для России в 2020-х годах,   расчет возраста выхода на пенсию в России закон о последствиях любой катастрофы
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 




Эбрахим Голестан
Падение



Эбрахим Голестан

Падение

1

Дверь отворилась, впустив неприятный запах из коридора, и в помещение бани друг за дружкой вошли двое. Они тащили стремянку; в левой руке каждый нес за проволочную ручку ящик с красками, а правой придерживал стремянку, лежащую на плече.
Они прошли через банный зал и остановились у длинной каменной скамьи, где цирюльник обычно раскладывает свои бритвы, ножницы, машинки и гребни.
Железная дверь, скрипнув, стукнулась о раму, и звук эхом отозвался в пустоте.
В воздухе стоял запах сырой известки. Воды в бассейне не было. Стенки узких водосточных желобов, всегда докрытые слизью, сейчас были сухими. Четыре толстые каменные колонны поддерживали купол потолка, образуемый несколькими небольшими сводами, и солнечный свет, проходивший через стеклянные окошки в этих сводах, освещал ровный и сухой каменный пол, усыпанный известкой. Оба разом наклонились вправо, опустили стремянку на пол и высвободили руки.
Один из них сказал:
– Вроде кончим сегодня.
Другой посмотрел вокруг себя, потом на своды потолка. За стеклами раскачивались зеленые ветви деревьев. Перед его глазами возникли призраки банщиков и клиентов, кто-то поднимался по ступенькам из бассейна, а кто-то с бородой, окрашенной хною, спал на почетном месте в нише напротив входа.
Первый поставил ящики на длинную каменную скамью и сказал:
– Ну, давай.
Тени рассеялись, и он пришел в себя. Они вместе наклонились, взялись за верх стремянки, подняли ее, потом расставили и подвинули ближе к колонне.
– Сегодня кончим, – сказал первый.
– Наверно, – ответил второй и поднялся на лестницу. Сверху ему была видна половина бассейна.
Дно в бассейне было темным от присохшей грязи, и на ней видны были полосы, оставленные метлой. Рассыпанная известка там, где на нее попадали лучи солнца, отсвечивала белым.
– Дай сюда, Азиз, – сказал тот, что был наверху, нагнулся и принял от Азиза ящик с красками. Кисть тоже была в ящике. Он повесил ящик за проволочную ручку на крюк, вбитый в лестницу, и стал рассматривать карандашный рисунок, покрывавший колонну. Линии перекрещивались и расходились, образуя треугольники и многоконечные звезды.
– Этот тоже возьми, – сказал Азиз и, подняв руку, протянул ему другой ящик. Видя, что тот не обращает внимания, он повторил: – Ну бери же, – а потом резче: – Гулям.
– А?! – Гулям увидел руку Азиза, протягивающую ящик. Наклонившись, взял его.
Азиз залез на лестницу с другой стороны, окинул взглядом карандашный рисунок и взялся за работу.
Гулям обмакнул кисть в краску, повернул ее, прижимая к краю ящика, потом вынул и начал обводить черным карандашный рисунок.
Было жарко и душно, пахло известкой, и все было пронизано мягким рассеянным светом. Гулям, задумавшись, водил мягким кончиком кисти по карандашным линиям. Он весь ушел в созерцание линий – они прерывались, поворачивали, и вот поверх всего проступило легкой дымкой лицо Фатимы. Фатима дышала; Фатима тяжело вздыхала, сдвигала брови, потом лицо ее разгладилось, смягчилось, и вот она уже целовала его; потом перед его глазами оказался ее цветастый платок, и снова он ощутил поцелуй. Лица уже не было видно, но он знал, кто это, и, казалось, слышал, как пахнет молоком от губ и кожи Фатимы; он узнавал и самого себя – не того, кто, стоя на стремянке в столбе пылинок, кружащихся в солнечном свете от сводов потолка до сухого каменного пола, разрисовывал колонну, но того, никем не видимого и только ему известного, так знакомо растворившегося в поцелуе… и вот сам он тоже исчез, остался только его призрачный двойник посреди сверкающего шатра света; и для того, кто был внутри этого сияния, все внешнее казалось облеченным тьмою и забвением небытия. Волосы Фатимы постепенно темнели, знакомые черты обретали выпуклость и четкость. Ее скуластое лицо, черные волосы целиком завладели взглядом Гуляма. Стоя на самом верху стремянки, Гулям неотрывно смотрел в одну точку.
Азиз работал с увлечением. Он наносил краску на заранее прочерченные карандашные линии и выводил звезды. Мысли его были сосредоточены на звездах и карандашных линиях, никакие иные образы не возникали перед его глазами. Вдруг Азиз заметил, что однообразие узора нарушилось, и сразу понял, что это Гулям перестал работать. Он взглянул на Гуляма. Тот стоял нахмуренный, сдвинув брови и сжав губы, и, прищурясь, смотрел на рисунок. Азиз тоже посмотрел туда, думая увидеть там раскрашенный рисунок. От изумления он невольно пошатнулся: поверх карандашных линий, рядом с раскрашенными и недокрашенными звездами, было нарисовано женское лицо. Рисунок был грубым, как солнце с женским лицом, обычно украшающее женские предбанники или покрывала в хосейние Особое помещение, в котором происходит обряд оплакивания мусульманских святых и другие религиозные мистерии.

: из тех неотличимых друг от друга трафаретных красавиц, какими на каламкарах Каламкар – дешевый коврик из ситца или холста ручной набойки.

изображают то Ширин, то Лейли или Хумай, а то Билькис или Зулейху Ширин, Лейли, Зулейха – героини романтических повествований «Ширин и Хосров», «Лейли и Меджнун», «Юсуф и Зулейха»; Билькис – царица Савская; Хумай – одна из жен легендарного иранского шаха из династии сасанидов Бахрама Гура.

.
– Ты что? Рожи малюешь?
Фатима, с ее улыбкой, блеском глаз, жесткими темными кудрями, исчезла… остался лишь след, чернеющий на известке стены.
– Ну и красотка получилась!
Гулям растерянно смотрел на рисунок, воплотивший его мечтания. Фатима возвращалась. Ее волосы, черные и кудрявые. Ее грудь, крепкая и вздымающаяся. Ее глаза, зубы, улыбка…
Слышался невнятный гул голосов рабочих, отделывавших предбанник. Гулям все не приходил в себя. Веселая ухмылка сползла с губ Азиза. Чтобы прервать безделье и прогнать наваждение, он провел испачканной в краске тряпкой по рисунку, изображавшему фантазии Гуляма, и громко расхохотался.
Гулям вскрикнул и попытался остановить руку Азиза. Лестница зашаталась. Азиз обхватил руками каменный столб, а Гулям еще какой-то миг пытался сохранить равновесие, он раскинул руки и качнулся назад, упираясь босыми ступнями в ступеньку лестницы; черно-белое пятно, оставшееся от лица Фатимы, метнулось перед его глазами, и он с воплем полетел вниз головой. Лестница тоже двинулась, зашаталась и упала.
Азиз, вцепившийся в столб, стремительно заскользил вниз. Раздался грохот падающих ящиков. По сухим камням растекались краски, тучи известковой пыли поднимались по столбам света к сводам потолка, а наверху досыхало размытое лицо Фатимы.

2

Сначала он услышал тонкий писк комара над самым ухом, потом шаги прохожих на улице, внизу, но ничего этого не узнавал; взгляд его не отрывался от полинялой занавески, колыхавшейся на ветру. Все было погружено во тьму. Потом он увидел, как внесли лампу: желтый комочек света проплыл через комнату и остановился в нише. Ему положили на лоб влажную тряпку… Это все, что он мог вспомнить, а до этого как будто ничего и не было.
Он попытался встать. Подполз на четвереньках к узкому окошку, чуть приподнялся и выглянул наружу. Мягкий ночной ветер коснулся влажной тряпки у него на лбу. Тряпка сползла на глаза. Он снял ее и стал смотреть на улицу. Внизу, далеко, светил фонарь. На улице никого не было. Где-то слышались шаги. У него кружилась голова. Шаги не затихали. Потом собака прошла вслед за своей длинной тенью по выпуклым булыжникам мостовой – вперед, в даль, в темноту, в невидимость… Все так же слышались шаги, но никого не было видно.
Он сел у окна, посмотрел на занавеску, раздуваемую ветром, и подумал о жене – это она принесла лампу. Он заснул, а когда проснулся – проснулся внезапно, охваченный испугом, – почувствовал, что кто-то спит рядом с ним, и, прежде чем его глаза смогли хоть что-то различить в темноте, понял: это жена, его жена.
В тишине ночи комната, освещенная тусклым светом лампы, казалась пустой. Кожа спящей жены, покрытая множеством теней, отдавала желтизной. Он пытался увидеть ее закрытые глаза, волосы и привыкал к темноте. Он слышал ее сонное дыхание. Вдруг почувствовал боль во всем теле. Голова закружилась. Он вытянулся на спине и уставился в потолок. Сон не приходил. Он смотрел на закопченные балки потолка, вырисовывавшиеся у него над головой, и вспоминал, что, падая с лестницы, думал о жене. А жена спала, и не было ее взгляда, обычно такого живого и веселого, и она казалась холодной, словно застывшая пена. Так он рассматривал ее и вдруг заметил, что жена уже открыла глаза и пристально на него смотрит.
Жена сонно улыбнулась и спросила:
– Ну как ты, бедненький мой?
Ночь тиха, фитилек лампы привернули. Он вдыхал терпкий запах ее кожи.
– Хорошо, что не поранило нигде, и голову, слава Богу, не расшиб. Все обошлось.
А ведь он упал.
Жена повернулась, обняла мужа за плечи, притянула к себе, он тоже повернулся к ней. Поцеловала его.
Муж смотрел ей в глаза, а она уже обнимала его. Она поцеловала его снова, более страстно и продолжительно. Он уже не видел глаз жены. Взгляд его утонул в ее волосах, он прижимал ее к себе, вдыхая запах ее кожи, обнимал все крепче – и вдруг услышал, как заорала кошка. Что, и она тоже?… Все его мысли смешались, он больше ни о чем не думал и только желал ее, хотел брать и брал, он был весь в желании. Жена металась и прижималась к нему, потом спросила: «Не плохо тебе?», а он снова желал ее, и жена снова: «Дорогой ты мой!», и снова: «Не плохо тебе?» Он прижал ее к себе, и вдруг внезапный вопль, страшный в своей неожиданности, заставил его содрогнуться – это орала невидимая в темноте кошка. А потом он оправился от испуга и вот уже скользил, освобожденный, как бывает в хорошем сне – парил в воздухе, над пустою глубиной, и тело его расслаблялось, содрогалось и снова расслаблялось, он становился легким, а потом вдруг весь одеревенел, и жена спросила: «Не болит нигде?», а он положил руку на ее грудь и устремил взгляд на косые балки потолка, казавшиеся в ночной темноте какими-то мягкими и рыхлыми. Сказал:
– Нет.
Жена спросила:
– Хорошо было?
Он убрал руку с ее груди. Жена спросила:
– Что ж ты не поберегся вчера? Он молчал.
– Как же я волновалась!
Он лежал, уставившись в темноту.
– Знал бы ты, как долго был не в себе! А только очнулся – и сразу заснул. Но хорошо уж, что ничего с тобой не сталось, крови не было. – Чуть погодя она сказала: – Ну скажи что-нибудь.
– Спать хочу.
Но он не заснул. Не спалось. А жена уже не была для него притягательной мечтой, и стерся полностью рисунок на стене. А вчера он упал. Он пытался вспомнить, что было еще, но ничего не получалось. Мысль застряла на месте, он не мог думать и не спал, пока наконец не впал в беспамятство. Это был тот тяжелый, не приносящий освежения сон, какой обычно наступает после долгой бессонницы. Когда он очнулся, день уже был в разгаре. С улицы доносился шум проснувшегося города, а он и не думал, что время уже к полудню. В комнате не было никого, кроме спящей дымчатой кошки.

3

Вошла жена. Сказала:
– Пока ты спал, Азиз приходил. Он вспомнил вчерашнее.
– Заходил за тобой – идти на работу. Он взглянул на нее.
– Ты не просыпался, он и ушел. Тогда он поднялся. Ноги слегка заныли. Жена спросила:
– Ну, теперь все хорошо? Но хорошо не было.
Болела голова, идти на работу совсем не хотелось, хотелось спать, хоть голова была тяжелой от долгого сна. Потом, сидя в темноте, он слушал, как жена возится по хозяйству. Слышно было, как во дворе играют и кричат соседские дети и женщины моют у бассейна посуду.
Когда они лежали, отдыхая после обеда, жена спросила:
– Не лучше тебе?
– Болит.
– Хочешь, потру?
Он посмотрел ей в глаза. Жена обняла его:
– Ну что сделать, чтобы тебе полегчало?
Она повернулась к нему и попыталась подсунуть под него руку.
– Не надо, – сказал он и слегка приподнялся, высвобождая руку жены.
– Устал? – спросила она и потом добавила: – Ничего, все пройдет.
Он все так же смотрел в потолок, и мысли по-прежнему разбегались.
1 2 3 4 5 6 7 8
Загрузка...

научные статьи:   теория происхождения росов-русов,   циклы национализма и патриотизма и  пассионарно-этническое описание русских и других народов мира и 
загрузка...