ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Крупин Владимир
Как только, так сразу
Владимир Крупин
Как только, так сразу
Владимир Николаевич Крупин - уроженец села
Кильмезь Кировской области. В "Нашем
современнике" печатается двадцать лет. В его
творчестве, начиная с "Зерен", "Живой воды",
"Сорокового дня" и кончая повестями
"Великорецкая купель", "Прощай, Россия,
встретимся в раю", прослеживаются два
основных мотива: писатель жив своей кровной
связью с родиной, в данном случае - с
Вяткой, и второе: спасение России может быть
только на путях Православия.
Один Дарвин от обезьяны
Сейчас настолько никто никому не верит, что даже бессмысленно что-то объявлять. Скажу: завтра будет переворот, ну и что? Их вчера было четыре, послезавтра будет пять, кому это надо? То есть надо тому, кому это надо, но что тут нового? Вместе с тем каждый человек все равно знает то, что другие не знают, и это хоть кому-то да интересно. Жизнь моя - жизнь врача-психиатра. В последнее время к психиатрии растет интерес. Это оттого, что любой и каждый подвержен отклонению от нормы, но вот тут-то мы сразу спотыкаемся, что есть норма и нормальны ли те, кто объявляет других ненормальными? И если бы это - норма - было нормой, то разве бы шло все в России ненормально? Но по порядку. Фамилия моя Корсаков, Алексей Корсаков. Два человека в прошлом - знамени тый флотоводец и знаменитый психиатр - обессмертили ее. Оба они, говорили родители, мне как-то родия, и я - единственный ребенок в семье - обязан продолжить славу предков. Отец прочил меня в адмиралы, мать в психиатры. Я уже в отрочестве чуть не сдвинулся от этого противостояния. Отец наряжал меня в матросские костюмчики, мать мучила фонендоскопом; отец говорил: владеющий морями владеет миром, мать, что психика, корка и подкорка последнее, что осталось непознанным в человеке. Перекуковала мать. Берегла от товарищей, от влияния отца. Вырастила меня стеснительным да, пожалуй что, и безвольным. Это я ощутил потом, когда меня женила на себе одна особа, нелюбимая мною. А любовь у меня была, была Верочка. Как была она первой, так я осталась единственной. И поэтические позывы были из-за нее. Она вышла замуж, а я учился на психиатра. Еще какоето время поэзия не отпускала меня, но я перевел ее в практическое русло, заставил помогать заучиванию бесчисленных названий костей, мышц, нервов, например: "Как возьму я фибулю да стукну по мандибуле, так узнает церебрум, как звенит краниум", то есть малой берцовой костью совершается удар по нижней челюсти с такой силой, что мозг чувствует, как звенит череп. Или о ревматизме: "Отныне я навеки знаю: у гранулемы фокус есть, и клепки крупные по краю, и лейкоцитов в ней не счесть. Среди включений этих разных, как указатель на обмен, у крупных клеток протоплазма содержит также гликоген. При ревматизме боль жестока, суставы все избороздит, но тяжесть главная пороки сердечные, эндокардит". Последние три курса я работал медбратом, привык к больным настолько, что больными их не считал, мне даже было интереснее находиться с ними, нежели, например, ходить по приказу жены в магазин, особенно тот, где она работала. У меня она не бывала, тем более что работа моя отстояла от города на шестьдесят километров. Это была огромная психиатрическая лечебница, упрятанная, как все такие больницы, в лесах, далеко от шоссе. Мне сразу дали отделение, самое большое, потом его слили еще с одним, работы хватало. Жену я не любил, единственный наш сын был маленьким, и никто ому не рассказывал ни о флотоводцах, ни о психиатрах; чтобы расхотеть ехать домой, мне достаточно было представить ковры и хрусталь в нашей квартире и сына, лежащего на диване, жующего какуюто американскую мерзость и смотрящего по видеомагнитофону опять же американскую киноблевотину. Нет, с моими подопечными было приятнее, полезнее и спокойнее. Тем более в последнее время, когда отделение стало пополняться новенькими людьми. Это не были пораженные наследственными болезнями, или зачатые по пьянке, или врожденные гидроцефалы, нет, пошел народ отборный, какого и на так называемой воле не встретишь. Почему на так называемой? Да потому, что наше отделение было куда вольнее, чем остальной мир. Один из новых сообщил, что он враг масонов, хоть масонов и в глаза не видел, что зовет их моськами визгливыми, что Россия гибнет, а моськам это в радость. Россия питает мосек своей гибелью, а те не дают ей сразу умирать, сыплют в корыто мелко крошенную демократию, живи, мать! Скрывать не буду, да и от кого нынче что скроешь, - велели многих новых объявлять больными, внушать им болезнь. Это же элементарно. "Ну-с, проверим на тремор, - в просторечии, на трясучку. - Встань, вытяни руки, закрой глаза. - Тут у кого хошь затрясутся, тем более если в сумасшедшие записывают. - Моча? - и в моче у всех всего полно, только вспомнить, что едим и что пьем. - Кровь? Кардиограмма?.." Дети, дальше не надо, клиент готов, он ступорозен, мутичен и абуличен, он весь наш. Да еще недельки две поживет среди остальных - тут ему, как говорят мои клиенты, полный шандец. В отделении стало все больше тех, кто, как бы мягче выразиться, умней лечащего врача. Хотя... хотя быть умнее всех - прерогатива, по-русски преимущество, именно врачей-психиатров. Это ведь от нас анекдот: "У вас в отделении есть Наполеон?" - "Есть. Только он заблуждается, ведь Наполеон-то я". Таковы мы, психиатры. Ну-ка, чтоб закончить вводную, пройдем по пешеходной улице большого города, где профессиональные убийцы торгуют куклами, и послушаем песню пьяного баяниста: "И в последний ты раз поцелуешь, когда крышкой накроют меня". Давайте разберитесь, пока не сдвинулись, как можно поцеловать закрытого крышкой гроба и как может петь покойник, это ж от его имени поют, имея опрокинутую шляпу под ногами. Другой из новых потребовал, чтобы его выслушал не только я, но и остальные. Уважение к любому чужому мнению было нормой для нашего отделения, мы собрались. - Из всех людей один Дарвин произошел от обезьяны, но, чтоб не обидно было, он и остальным это внушил. Кант отрицал сверхъестественное, хотя уже одно это сверхъестественно. Ренан додумался до кощунства, что Христос обыкновенный человек. Маркс, Энгельс - эти шли только от капитала, экономики и желудка. Ницше вывел, что жизнь - борьба, в которой побеждает сильнейший, что жалость к слабым есть безумие. Об остальных повелевателях умами помолчим для краткости, но достаточно и указанных, чтобы спросить: эти чокнутые гордецы нормальны? Конечно, нет. Но они влияли на мир и постепенно сделали его "под себя", чтобы удержаться в гениях. Не знаю, интересно ли это, но знаю одно, даю не руку, голову на отсечение, что все наши беды оттого, что мы не слушаем друг друга. От этого гибнут государства, рушатся судьбы, от обиды невысказанности уходят в затвор, на плаху, сходят с ума.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31