ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Замятин Евгений
Островитяне
ЕВГЕНИЙ ЗАМЯТИН
Островитяне
Повесть
1. ИНОРОДНОЕ ТЕЛО
Викарий Дьюли - был, конечно, тот самый Дьюли, гордость Джесмонда и автор книги "Завет Принудительного Спасения". Расписания, составленные согласно "Завету", были развешаны по стенам библиотеки мистера Дьюли. Расписание часов приема пищи; расписание дней покаяния (два раза в неделю); расписание пользования свежим воздухом; расписание занятий благотворительностью; и, наконец, в числе прочих - одно расписание, из скромности не озаглавленное и специально касавшееся миссис Дьюли, где были выписаны субботы каждой третьей недели.
Первое время, случалось, миссис Дьюли сходила с рельс и пыталась в неположенный день сесть к викарию на колени или заняться благотворительностью в неурочное время. Но всякий раз мистер Дьюли, с ослепительной золотой улыбкой (у него было восемь коронок на зубах) и с присущим ему тактом - объяснял.
- Дорогая моя, это, конечно, пустячное уклонение. Но вы помните главу вторую моего "Завета": жизнь должна стать стройной машиной и с механической неизбежностью вести нас к желанной цели. С механической - понимаете? И если нарушается работа хотя бы маленького колеса... Ну, да вы понимаете...
Миссис Дьюли, конечно, понимала. С книгой, она опять надолго усаживалась у окна. Жила, тосковала между глав романа. Через год в зеркале с удивлением видела новую морщинку у глаз: как, неужели - год? День и другой не могла читать. У окна, в странном ожидании, смотрела на улицу, на вылезающих из красного трамвая людей, на быстрые, распухающие облака. А мистер Дьюли, поглядывая на часы, занимался покаянием, физическим трудом, благотворительностью - и радовался: так стройно и точно работает машина.
К сожалению, ни одна машина не обеспечена от поломки, если в колеса попадает инородное тело. Так случилось однажды и с машиной викария Дьюли.
Было это в воскресенье, в марте, когда мистер Дьюли возвращался домой после утренней службы в церкви Сент-Инох. Жужжали велосипеды, мистер Дьюли морщился от их назойливых звонков, от слишком светлого солнца, от непозволительного галдежа воробьев.
Мистер Дьюли уже переходил через улицу к своему дому, когда вдруг из-за угла вывернулся красный автомобиль. Викарий остановился, по привычке своей заложил руки назад и перебирал пальцами, как будто отсчитывал: во-первых, во-вторых, в-третьих. И на "в-третьих" увидел: перед мчащимся красным автомобилем медленно шел субъект. Вероятно, это медленно - было не более полусекунды, но было именно так: медленно шел, и викарий успел запомнить громадные квадратные башмаки, шагающие, как грузовой трактор, медленно и непреложно.
Красный автомобиль крикнул еще раз, квадратные башмаки мелькнули в воздухе очень странно - и автомобиль стал. И тотчас остановилась вся улица. Столпились и вытягивали головы: кровь. Бобби записывал хладнокровно номер автомобиля. Рыжий джентльмен из публики наседал на шофера, кричал и размахивал руками так, что казалось - у него было их, по крайней мере, четыре.
- Несите же в дом! - кричал четверорукий.- Чей это дом? Несите...
Тут только викарий Дьюли очнулся, ответил себе: мой дом, схватился за квадратные башмаки и стал помогать пронести раненого - мимо двери. Но маневр не удался.
- Гелло, мистер Дьюли! - крикнул четверорукий джентльмен.- Ваше преподобие, вы разрешите, конечно, внести его к вам?
Викарий радостно показал четыре золотых зуба:
- Ах, О'Келли, вы? Конечно же - несите. Эти автомобили - это просто ужасно! Вы не знаете - чей?
Но О'Келли уже был где-то внутри, и перед викарием качались квадратные мертвые подошвы любителя прогулок под автомобилями. Викарий шел сзади и с тоской загибал пальцы:
- Завтрак. Две страницы комментариев к "Завету". Полчаса - в парке... Посещение больных...
Все это - погибло. Великая машина викария Дьюли остановилась. В запасной спальне светло-серый ковер закапали кровью, а на кровати, пустовавшей годы, водворилось инородное тело.
Сейчас должен был приехать доктор. Время завтрака - четверть второго давно уж прошло, и викарий в библиотеке ломал голову над временным расписанием. Если, в самом деле, все передвинуть на три часа, то обед придется в одиннадцать вечера, а посещение больных - в час ночи. Положение было нелепое и безвыходное.
Когда господин викарий занимался в библиотеке, вход туда был, конечно, строжайше воспрещен. И если миссис Дьюли теперь стучала в дверь - вероятно, произошло особенное.
- Понимаете, Эдвард, это же немыслимо...- Щеки у миссис Дьюли горели.Там доктор, а Кембл не хочет раздеваться, скажите ему вы. Это же просто немыслимо!
- Кто это - Кембл? Этот - наверху? - Викарий треугольно поднял брови.
"Этот наверху" - Кембл - лежал теперь, открывши глаза.
Доктор промыл слипшиеся в крови, светлые волосы. С головой оказалось благополучно, но из горла шла кровь, были какие-то внутренние повреждения, а Кембл упрямо отказывался снять пиджак.
- Послушайте, ведь вы же можете так... Бог знает что. Ведь надо же доктору знать, в чем дело... - Мистер Дьюли с ненавистью глядел на тяжелый, квадратный подбородок Кембла, упрямо мотавший: нет.
- Послушайте, вы же, наконец, в чужом доме, вы заставляете всех нас ждать...- Мистер Дьюли улыбнулся, оскалив золото восьми злых зубов.
Подбородок дергался. Кембл побледнел еще больше:
- Хорошо. Я согласен, если так. Только пусть уйдет эта леди.
Викарий и доктор расстегнули пиджак мистера Кембла. Под пиджаком оказалась крахмальная манишка и затем непосредственно громадное, костлявое тело.
Рубашки - не было. Это невероятно, но именно так: рубашки не было.
- Э? - вопросительно-негодующе поднял брови викарий и взглянул на доктора. Но доктор был занят: осторожно прощупывал правый бок пациента.
Внизу, в гостиной, викарий так и бросился на доктора:
- Ну что же? Ну как он?
- Мм... извиняюсь: неважно... - Доктор застегивал и расстегивал сюртук.- Два ребра, и может быть,- кой-что похуже: извиняюсь. Дня через три выяснится. Надо бы его только не трогать с места.
- Как, не тро... - хотел крикнуть мистер Дьюли, но тотчас же улыбнулся золотой улыбкой: - Бедный молодой человек, бедный, бедный...
Весь вечер мистер Дьюли бродил по комнатам, непристанный, и был полон ощущениями поезда, сошедшего с рельс и валяющегося вверх колесами под насыпью. Миссис Дьюли носилась где-то там со льдом и полотенцами, миссис Дьюли была занята. Опрокинувшийся поезд был предоставлен самому себе.
В половине двенадцатого викарий Дьюли отправился спать - или, может быть, не столько спать, сколько перед сном изложить свои соображения миссис Дьюли. Но кровать миссис Дьюли была еще пуста.
Случилось это в первый раз за десять лет супружеской жизни, и викарий был ошеломлен. Лежал вперив неморгающие, как у рыб, глаза в белую пустоту соседней кровати, создавались в пустоте какие-то формы. Била полночь.
И вышло очень странное: созданная из пустоты миссис Дьюли отрицательная миссис Дьюли - подействовала на викария так, как никогда не действовала миссис Дьюли телесная. Вот немедленно же, сейчас же, нарушить одно из расписаний - немедленно же видеть и осязать миссис Дьюли...
Викарий приподнялся и позвал - но никто не откликнулся: миссис Дьюли была занята там, у постели больного, может быть - умирающего. Что же можно возразить против исполнения долга милосердия?
Тикали часы. Викарий лежал, аккуратно сложив руки крестообразно на груди, как рекомендовалось в "Завете Спасения" - и старался убедить себя, что спит. Но когда часы пробили два - автор "Завета" услышал самого себя, произносящего что-то совершенно неподходящее по адресу "этих безрубашечников". Впрочем, справедливость требует отметить, что тотчас же автор "Завета" мысленно загнул палец и отметил прискорбное происшествие в графе "Среда, от 9 до 10 вечера", где стояло: покаяние.
2. ПЕНСНЕ
Миссис Дьюли была близорука и ходила в пенсне. Это было пенсне без оправы, из отличных стекол с холодным блеском хрусталя. Пенсне делало миссис Дьюли великолепным экземпляром класса bespectacled women - очкатых женщин от одного вида которых можно схватить простуду, как от сквозняка. Но, если говорить откровенно, именно этот сквозняк покорил в свое время мистера Дьюли: у него был свой взгляд на вещи.
Как бы то ни было, совершенно достоверно, что пенсне было необходимым и, может быть, основным органом миссис Дьюли. Когда говорили о миссис Дьюли малознакомые (это были, конечно, приезжие), то говорили они так:
- А, миссис Дьюли... которая - пенсне?
Потому что без пенсне нельзя было вообразить миссис Дьюли. И вот, однако же...
В суматохе и анархии, в тот день, когда в дом викария вторглось инородное тело - в тот исторический день миссис Дьюли потеряла пенсне. И теперь она была неузнаваема: пенсне было скорлупой, скорлупа свалилась - и около прищуренных глаз какие-то новые лучики, губы чуть раскрыты, вид - не то растерянный, не то блаженный.
Викарий положительно не узнавал миссис Дьюли.
- Послушайте, дорогая, вы бы посидели и почитали. Нельзя ведь так.
- Не могу же я - без пенсне,- отмахивалась миссис Дьюли и опять бежала наверх к больному.
Вероятно, потому что она была без пенсне - Кембл сквозняка в ее присутствии отнюдь не чувствовал и, когда у него дело пошло на поправку охотно и подолгу с ней болтал.
Впрочем, "болтал" - для Кембла означало скорость не более десяти слов в минуту: он не говорил, а полз, медленно култыхался, как тяжело нагруженный грузовик - трактор на широчайших колесах.
Миссис Дьюли все старалась у него допытаться относительно приключения с автомобилем.
- ...Ну да, ну хорошо. Но ведь видели же вы тогда автомобиль, ведь могли же вы сойти с дороги - так отчего же не сошли?
- Я... Да, я видел, конечно... - скрипели колеса. - Но я был абсолютно уверен, что он остановится - этот автомобиль.
- Но если он не мог остановиться? Ну, вот просто - не мог?
Пауза. Медленно и тяжело переваливается трактор - все прямо - ни на дюйм с пути:
- Он должен был остановиться... - Кембл недоуменно собирал лоб в морщины: как же не мог, если он, Кембл, был уверен, что остановится! И перед его, Кембла, уверенностью - что значила непреложность переломанных ребер?
Миссис Дьюли шире раскрывала глаза и приглядывалась к Кемблу. Где-то внизу вздыхал опрокинутый поезд викария. Приливали сумерки, затопляли кровать Кембла, и скоро на поверхности плавал - торчал из-под одеяла только упрямый квадратный башмак (башмаков Кембл не согласился снять ни за что). С квадратной уверенностью говорил - переваливался Кембл, и все у него было непреложно и твердо: на небе - закономерный Бог; величайшая на земле нация - британцы; наивысшее преступление в мире - пить чай, держа ложечку в чашке. И он, Кембл, сын покойного сэра Гарольда Кембла, не мог же он работать, как простой рабочий, или кого-нибудь просить,- ведь ясно же это?
- ...Платили долги сэра Чарльза, прадеда. Платил дед, потом отец - и я. Я должен был заплатить, и я продал последнее имение, и я заплатил все.
- И голодали?
- Но ведь я же говорил, ясно же, не мог же я... - Кембл обиженно замолкал.
А миссис Дьюли - она была без пенсне - нагибалась ниже и видела: верхняя губа Кембла по-ребячьи обиженно нависала. Упрямый подбородок - и обиженная губа: это было так смешно и так... Взять вот и погладить:
"Ну-у, миленький, не надо же, какой смешной..."
Но вместо этого миссис Дьюли спрашивала.
- Надеюсь, вам сегодня лучше, Кембл? Не правда ли: вы уже свободно двигаете рукой? Вот подождем, что завтра скажет доктор...
Утром приходил доктор, в сюртуке, робкий и покорный, как кролик.
- Что ж, натура, натура - самое главное. Извините: у вас великолепная натура...- бормотал доктор, смотрел вниз, в сумочку с инструментами, и в испуге ронял ее на пол, когда в комнату с шумом и треском вторгался адвокат О'Келли.
От ирландски рыжих волос О'Келли и от множества его размахивающих рук в комнате сразу становилось пестро и шумно.
- Ну, что же, Кембл, уже починились? Ну, конечно, конечно.

Это ознакомительный отрывок книги. Данная книга защищена авторским правом. Для получения полной версии книги обратитесь к нашему партнеру - распространителю легального контента "ЛитРес":


1 2

загрузка...