ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– Руку он мне не вывихивал, – почти радостно сообщила она сестре. – Это я сама. У меня рука была подвернута под спину, и я вдруг подумала: умираю же, неужто даже перекреститься не дадут? Ну я и стала ее вытаскивать из-под себя… Дернулась, у него удавка чуть ослабла. И тут я как заору!
– О, мама… – только и смогла произнести Алина. Рассказ сестры был, безусловно, ошеломляющим и фантастичным, но она поверила ему – с той самой секунды, когда услыхала, что та попыталась перекреститься. Это было так в духе ее старшей сестры, которая никогда не умела как следует разозлиться и ответить на насилие насилием! Перекреститься?! Да если бы душили ее, Алину, она бы думала только о том, как бы вцепиться в рожу этому гаду! Если бы только удалось вырвать руку…
– И тут он меня бросил и убежал, – неожиданно закончила рассказ Марина.
– Как?
– Да вот так… Только я его и видела… О Господи, да я и не смотрела на него, просто встала на четвереньки и поползла домой… А уж когда залезла сюда! Ты не представляешь себе… – Она обвела взглядом стены кухни, обшитые новенькой желтой вагонкой. – Сижу я тут на полу и думаю: может, я уже померла и это не наша дача? Потому что, понимаешь, я думала, что смерть пришла. А потом, как сообразила, что жива, что это все настоящее… Я была такая счастливая! Наверное, никогда в жизни такой счастливой не была!
И она расплакалась, по-прежнему не снимая очков. Из-под оправы выбежала сперва одна слеза, потом другая, Марина слизнула их с подбородка.
– А дети? Дети были тут?
Дети были на даче, но они уже легли спать, не дожидаясь возвращения матери. Десятилетний Илья и семилетняя Катя даже не узнали, что в тот вечер случилось с их матерью. Всю ночь та мучилась сомнениями: разбудить их, попросить помощи? Потому что чувствовала себя ужасно. Но потом решила не пугать детей. Зато нашла в себе силы выбраться из дому и постучать к соседке – та жила в другой половине дома, но эти половины не сообщались, и участок был разгорожен забором, без внутренней калитки. Пришлось выйти на улицу – но нападение не повторилось, там не было ни души. Соседка тоже ворот никогда не запирала, и Марина, зайдя к ней, сообщила о том, что случилось, и попросила совета.
– И что баба Люба?
– Ой, лучше бы я к ней не ходила! – Марина наконец сняла очки и промокнула щеки рукавом водолазки. – Ее чуть инфаркт не хватил от моего вида. А я же не знала, как выгляжу, мне страшно было в зеркало посмотреть…
– Да, баба Люба, наверное, решила, что это оборотень, – вырвалось у Алины. – Сейчас как раз полнолуние!
Сестры посмотрели друг на друга и неожиданно захохотали. Причем младшая – истерично, а Марина – от всей души, хлопая в ладоши и приговаривая:
– Бедная бабка, до меня только сейчас дошло… Только сейчас… Глаза-то мои, глаза!
Но смех скоро оборвался. Алина потребовала отчитаться: обращалась ли сестра в больницу, в милицию? Да, в больницу она обратилась – в Москве, на другой день, когда отвозила детей к родителям. Дети, к слову, так ничего и не знают, да и мама тоже – даже черные очки ее не насторожили, день был солнечный. Марина быстро отделалась от детей, сказав, что колонка барахлит и мыться на даче теперь невозможно. Потом поехала в больницу.
– Мне доктор сказал, что есть опасность для жизни, – гордо сообщила она.
Алина хлопнула себя по колену:
– Так что ж ты, дура, тут сидишь?!
– Я не хочу в больницу, ненавижу больницы!
Это было правдой – полтора года назад сестра чуть не умерла от обыкновенного аппендицита, потому что неделю терпела боль, передвигаясь по квартире чуть не ползком, только чтобы не контактировать с людьми в белых халатах. Доктор, во всяком случае, осмотрел ей шею, прослушал сердце, потребовал сделать энцефалограмму, потому что подозревал, кроме всего прочего, сотрясение мозга. Плечо было вывихнуто, но его вправили и перевязали. Марина лелеяла слабую надежду, что глаза пройдут сами собой, – ведь они-то совсем не болели, и видела она нормально. Но пугающий кровавый цвет белков никак не желал сходить.
– Короче, во вторник я все-таки лягу в больницу, – грустно сказала она.
– Так, а почему не в понедельник?
– В понедельник вернется Вася, тогда и лягу.
– Без Васи – никак?
– Ну ладно тебе… Я так хочу.
И это была точка. Алина слишком хорошо знала свою сестру, чтобы переубеждать ее и дальше. Марина могла быть кроткой, даже безответной. Но когда она говорила «хочу» или «не хочу» таким тоном – спорить было бесполезно. Причем обычно она упорствовала во вред себе.
– Ты мазохистка, – вынесла приговор младшая сестра. – Смерти ищешь? Ладно, детей ты отсюда сплавила, но какого черта сама сидишь на этой даче? Что у вас тут, – ценные картины висят? Старинная мебель стоит? Что ты стережешь? Хочешь, чтобы этот тип забрался в дом и тебя прикончил? Что там сказали в милиции? Неужели посоветовали оставаться здесь?
В милиции, уже в местном отделении, зарегистрировали нападение.
– У меня спросили: буду я возбуждать уголовное дело, кто у меня на подозрении? А у меня никого нет. Ну и все. Сказали, чтобы я искала свидетелей.
– Как это – чтобы ты сама искала? Не они?
– Да что ты, будут они искать, я ведь жива! – Алина покачала головой:
– Конечно, будет куда как здорово, если тебя все-таки прикончат! Тогда все будет в полном порядке, сразу начнут искать свидетелей! Ну а ты, конечно, никого не искала? Парень не местный, ты его раньше не видала?
Марина призналась, что зашла только в один дом – тот самый, возле которого на нее напали. Но там ничего не видели и не слышали.
– Ты же кричала!
– А они говорят, что были в другой половине дома. Хотя у них окна горели по фасаду.
– «В другой половине»! – передразнила ее сестра. – Значит, знают, с какой половины могли слышать и видеть! Жлобы они, не хотят связываться! И чего только боятся! Я сама к ним пойду!
А парень, как сообщила Марина, никаких особых примет не имел – так ей показалось. И даже если он был местный, она бы его при дневном свете не узнала. Но точно может сказать одно: близко она его не знает, иначе все-таки сумела бы узнать, даже в темноте.
– Он так-таки ничего тебе не сказал? – уточнила младшая сестра.
– Да что ты! Хоть бы ругнулся, так нет!
– А он тебя не ограбил? Сумку не вырывал? Он не пытался… ну…
Сумку парень не трогал – когда Марина упала на землю, сумка отлетела в сторону, продукты высыпались, она собрала их уже под утро с помощью соседки. Пропала только вареная колбаса, но, с другой стороны, было бы чудом, если бы она уцелела – ведь вокруг постоянно шляются собаки. А вот консервы в железных банках, кофе, чай – все уцелело. И батарейки для транзистора, и взятый из починки будильник, и косметичка с документами, и даже кошелек с небольшой суммой денег – все было собрано в целости и сохранности.
– Стало быть, он тебя не грабил?
– Да если б грабил – рванул бы сумку и удрал! Думаешь, я бы стала его догонять?
Что трусиха-сестра не стала бы преследовать грабителя на темной улице – в этом Алина была уверена. Марина еще добавила, что парень вряд ли покушался на ее честь. Во всяком случае, никаких непристойных предложений с его стороны сделано не было. Он попросту пытался ее убить – больше ничего. Если и были какие-то иные намерения, они остались неизвестными.
Сестры замолчали. Еда остыла в тарелках, пена осела в бокалах с пивом, сигареты дотлели до фильтра. Пудель приподнял голову и слабо тявкнул.
– Иди во двор. – Марина встала и выпустила его из дому. – Вот так, Алька. Жизнь прекрасна… Уже хотя бы потому, что я жива.
– Счастливый ты человек, – буркнула Алина. – Многие на твоем месте сделали бы другие выводы. А у тебя всегда все хорошо. Муж избил – значит, любит. Сын нахамил – значит, растет, мужает. С работы ушла – больше времени для хозяйства останется. Чуть не придушили – зато как прекрасна жизнь!
– А как нужно? – иронично поинтересовалась Марина. – Самой влезть в петлю, избавить других от хлопот?
Алина пожала плечами:
– Лечь в больницу – вот что тебе нужно. Где на тебя напали, на углу? Я сейчас туда заскочу, поговорю. Но баба Люба тоже ничего не слышала?
Сестра опять засмеялась – баба Люба слышала что-либо, только если ей орали прямо на ухо. Алина вышла.
Дом на углу был самым большим на этой улице – к нему была недавно сделана пристройка. Хозяева купили соседний участок с избушкой-развалюшкой и снесли ее, освободив себе пространство для роста. Алина упорно стучалась в глухие деревянные ворота, слушая грозный лай метавшейся во дворе собаки. Наконец ответил женский голос. Алина представилась и попросила разрешения войти.
– Да ничего мы не видели, сказано уже! – неприветливо откликнулась женщина.
– Ну, видеть вы не могли, но вы же слышали, как Марина кричала!
Ответ был коротким и нецензурным. Удивляться не стоило – в поселке матерщина была в большом ходу, и к этому просто следовало привыкнуть. Крепкое словцо иногда отпускалось вовсе не из желания обидеть собеседника, а просто для украшения разговорной речи. Алина хотела было ответить тем же, но передумала – не стоит связываться… Она вернулась к дому сестры, по очереди стучась во все ворота. Удалось поговорить только еще с двумя соседями. Результат нулевой – никто ничего не видел, не слышал. Все в это время или спали, или мылись в бане, или смотрели телевизор, выпивали… Алина получила одно приглашение к столу и одно предложение взять котеночка. Ни первое, ни второе ее не соблазнило, и она вернулась к сестре, на этот раз тщательно заперев изнутри калитку.
– Но этот крючок тебе не поможет, – сказала она, входя в кухню. – Его же просто пальцем снимают. А уж если он войдет на участок – нет ничего проще, чем влезть в окно. Разобьет стекло, и все.
Марина призналась, что все это так, но раз уж Вася приезжает завтра, она потерпит еще одну ночку.
– Так, может, остаться с тобой до утра? – предложила младшая сестра.
– Не надо, я с Дольфиком.
Дольфик, иначе Адольф, – тот самый черный пудель, вовсе не казался надежной защитой. Голос у него был настолько несолидный, что пес не мог напугать даже кота бабы Любы. Тот по-свойски заходил на кухню, хладнокровно опустошал собачью миску, а Дольфик жался рядом с плитой и жалобно лаял, пытаясь отстоять свои права.
– Вы с Дольфиком – страшная сила, – мрачно сказала Алина. – Вася уже знает, что случилось?
– Ну зачем я буду его пугать, когда он далеко…
– В общем, все прекрасно и замечательно, – подвела итоги Алина. – В милиции от тебя отмахнулись, от больницы ты отмахнулась сама, дети у мамы, а ты тут заперлась с Дольфиком. Идиотка ты, Маринка, прости меня Господи! Я остаюсь на ночь.
И она осталась, сделав несколько звонков с дачного, недавно установленного телефона и предупредив одну из сослуживиц, что завтра она, вероятнее всего, немного опоздает. Алина также хотела позвонить маме, но Марина с трудом удержала ее от этого шага.
– Только не по телефону! – умоляла она. – Я сама все скажу, на днях.
– Еще бы, ты же будешь лежать в больнице. – Алина положила трубку. – Все-таки я тебя не понимаю. Если тебе наплевать на собственное здоровье, то могла бы подумать о детях. Старшему всего десять лет, неужели ты хочешь оставить их сиротами?
Марина, ни слова не говоря, принялась мыть посуду. Она снова надела очки, будто подчеркивая, что тема закрыта. Алина вышла на заднюю веранду и еще раз убедилась, что нет ничего легче, как проникнуть в дом именно отсюда. Рамы были выставлены, и даже ребенок с легкостью мог залезть сюда из сада. А уж попасть в дом через веранду и вовсе труда не составляло – дверь не запиралась, на ней не было даже крючка.
Алина присела в старое соломенное кресло и попыталась собраться с мыслями. Конечно, на фоне случившегося заводить деловой разговор было бы неуместно, а ведь она сюда приехала именно за этим. Причем разговор предстоял очень серьезный, и уж конечно, требовалось присутствие мужа Марины. Но даже завтра, когда он явится, можно ли будет поднять нужную тему?
Дело касалось дачи – именно этого дома, где сейчас находились сестры. Алина долго не могла решиться и поставить вопрос ребром, а проблема тем временем усложнялась.
1 2 3 4 5 6 7 8 9

загрузка...