ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Наконец, я готов сделать для вас все, что вы пожелаете, если понадобится, я принесу свою жизнь в жертву вам! И вы еще спрашиваете, неблагодарная, привязан ли я к вам!
– Я больше не буду вас об этом спрашивать и не буду в вас сомневаться, – сказала Елена, протягивая руку барону. – Не сердитесь на меня, в последнее время я сомневаюсь во всех и даже в самой себе. В будущем я обещаю вам верить, одному вам, и если мне придется снова заболеть, вы будете обо мне заботиться.
– Правда? – воскликнул господин де Ливри, просияв. – Тогда болейте, сколько пожелаете, не вижу этому препятствий.
Она не могла не улыбнуться. Барон не обратил на это внимания: весь во власти своей радости, он продолжал в том же духе:
– Какую приятную жизнь мы будем вести! Не хотите ли вы возродить ваши прежние вечера? Это ни к чему – нам вполне достаточно общества друг друга. От шевалье и виконта вы не добьетесь много толку: они заняты только своими старыми воспоминаниями. Что касается других, то они изменили свои привычки и разлетелись искать подходящий климат. Они глупее перелетных птиц и не понимают, что весна возвратится.
– Вы их видели? – спросила вдруг Елена.
– Кого?
– Тех, кто разлетелся в разные стороны.
– Нет. Для чего?
– Правда, не видели никого из них?
– Но…
– Не бойтесь огорчить меня, барон, – сказала Елена тоном, казавшимся совершенно естественным, – я всегда с удовольствием беседую о тех, кого знаю, даже если они меня забыли.
– Ну хорошо, я видел одного… – сказал господин де Ливри, обманутый спокойствием графини.
– Кого же?
– Мориса.
– А! – сказала мадам де Брионн. – Он хорошо живет?
– Мне так показалось.
– Вы встречались с ним вечером? – сказала Елена после минутного молчания.
– Вечером! – воскликнул барон. – А куда я мог пойти? Никогда у меня на сердце не было так тяжело! Ваш лакей опять отказался впустить меня в дом. И тогда я решился пойти к одному из ваших старых друзей, чтобы пожаловаться на вас тому, кто мог бы меня понять и облегчить сердце. Он принял меня у себя в салоне.
– И вы говорили за двоих?
– Пожалуй. Я долго обсуждал ваше поведение…
– А он? – спросила она.
– О, у него, я думаю, не было времени вставить слово, – ответил барон. – Я говорил, говорил, я не скупился на критику в ваш адрес…
Графиня вновь прервала его вопросом:
– Он счастлив?
– Счастлив? Вот этого я не знаю, – сказал барон де Ливри. – Он показался мне спокойным.
– А его жена? Вы видели ее? – спросила она.
– О да! – ответил барон.
– Каким тоном вы это сказали: о да! Разве она не красива, не любима?
– Да, если хотите. Но она еще молода, неопытна, не знает очень многого… Одним словом, это не женщина.
– Но ведь ее муж не может иметь такое же мнение? – заметила графиня.
– Я не знаю, каково его мнение. Он говорил очень мало и казался задумчивым.
– Счастливая задумчивость, – сказала Елена.
– Вы полагаете? – сказал барон. – На меня это не произвело подобного впечатления. Когда я счастлив, я говорю, жестикулирую, перехожу с места на место.
Господин де Ливри претворял слова в действие – расхаживал по салону, усаживался то в одно кресло, то в другое, приближался к мадам де Брионн и отходил от нее и жестикулировал самым невероятным образом. Поглощенный радостью вновь обрести свою любимую собеседницу, своего лучшего друга, которую он обожал, как свою дочь, он забыл о своих пятидесяти годах, о седых волосах и об особой усталости, которую накладывает на людей разгульная парижская жизнь.
Вдруг барон сделал более стремительный прыжок, чем позволял себе до сих пор и побежал к окну.
– Что вы хотите сделать, мой друг? – спросила мадам де Брионн, изумленная его беспорядочными движениями.
– Ваши шторы раздвинуты, – ответил барон.
– Ну и что?
– Ну то, что с улицы виден яркий свет в салоне, – сказал барон, поспешно задергивая занавески. – Кому-нибудь может прийти в голову фантазия заявиться к вам, а вы еще больны, вас нельзя утомлять.
– Успокойтесь, никто не придет, – с грустью сказала Елена.
– Если бы речь шла лишь о шевалье и виконте, то это было бы понятно, – продолжал отстаивать свою идею господин де Ливри. – Те жалуются на вас, как и я, и заслуживают, чтобы к ним относились с уважением. Но те, кто сбежали прежде, чем вы их оставили…
– Так поступил только один, – прервала она барона.
– Пусть один, но если он вернется…
– Он никогда не вернется!
– Однако, если он вернется, – продолжал господин де Ливри, – то поскольку это будет очень дурным тоном столь долгого отсутствия, поскольку это будет последней бестактностью с его стороны…
– Я откажусь его видеть, – с твердостью оказала Елена.
– И если он будет настаивать, – воскликнул барон, захваченный мыслью об этом вторжении, которое могло смутить покой его подруги, – я полагаю, что бог простит мне, когда я вызову его на поединок!
– Что ж, – ответил голос из глубины салона, – откажитесь меня видеть, вызывайте меня – я уже здесь!
Они резко обернулись и увидели Мориса.
Стоя возле портьеры, закрывавшей дверь в салон, он жестом отослал лакея, введшего его в комнату и хотевшего о нем объявить.
При виде его Елена вскрикнула. Затем она встала и, протянув руку, попыталась подойти к нему и заговорить. Однако вдруг она побледнела, пошатнулась и рухнула на пол.
8
В тот день, когда Морис решился сжечь свою переписку с мадам де Брионн, можно было подумать, что он в то же время хочет разорвать последнее звено цепи, связывавшей его с Еленой, чтобы не существовало больше штрихов, перешедших из его прошлой жизни в настоящую. Однако, начиная с этого момента, Тереза, напротив, начала огорчаться, замечая, что ее муж уже меньше спешит побыть рядом с ней. В первые дни после свадьбы она находила его часто грустным и задумчивым. Теперь он был нервным, беспокойным, возбужденным. По-видимому, он пытался подавить какое-то тайное желание и вел непрекращающуюся борьбу с непрерывно атаковавшим его скрытым противником.
Иногда, благодаря своей воле, он торжествовал над ним и, гордый победой, становился вдруг веселым, начинал забавляться всякой чепухой и излучал радость, может быть, немного шумную, но зато искреннюю и заразительную.
Часто, как бы признавая, что он не может справиться один со своими тягостными мыслями, он звал на помощь Терезу, усаживал ее рядом с собой и долго смотрел на нее; он ей предоставлял десятки случаев блеснуть перед ним тонким живым и уже умеющим размышлять умом, а также всеми чарами своего любящего, преданного сердца.
Это средство ему обычно помогало и, признательный ей за невольную помощь, он выказывал Терезе столько доброты, придумывал множество способов для того, чтобы ей угодить, заставить забыть о мелких случаях невнимательности, которые он иногда допускал наедине с ней. Он делал все для ее счастья, становился молодым, пылким, оживленным – его можно было тогда принять за двадцатилетнего влюбленного у ног своей первой возлюбленной.
Но скоро наступили дни, когда присутствия Терезы было уже недостаточно для того, чтобы развеять его тягостные мысли. Как моряк, который не довольствуется сверкающим горизонтом перед глазами и пытается разглядеть среди морской лазури зеленый берег, который он любит и где он долго жил, Морис, в то время, когда он смотрел на свою жену, казалось, представлял другой образ, вспоминал совсем иные картины. Тогда он становился грустным, холодным и резко отдалялся от Терезы.
От нее не ускользнули перепады в настроении супруга, но она не знала причину и еще не тревожилась.
Она объясняла угнетенное состояние того, кого любила, затворнической жизнью, на которую он себя обрек после женитьбы. Следуя наставлениям, которые Тереза получила от матери, уже все знавшей, молодая женщина пыталась заставить Мориса решиться выходить на прогулки из дома и вновь приобрести кое-какие позволительные привычки из его холостяцкой жизни.
– Без сомнения, тебя изводят воспоминания о твоих скверных проделках – говорила она, смеясь. – Ступай, попроказничай в компании своих друзей и возвращайся, когда пожелаешь. Я всегда буду рада прыгнуть тебе на шею.
В принципе она была права, говоря так; во многих семьях любовь не угасает, если жена умно делает некоторые уступки мужу и не создает для него жизнь, невыносимую своей монотонностью. Чтобы цепь никогда не порвалась, достаточно, если она будет длинной, чтобы ею можно было управлять в некотором радиусе – тогда она не так ощутима, никто не считает себя прикованным и не понадобится резких усилий для того, чтобы порвать звенья.
Однако же на сей раз слова Терезы были неосторожными, и воздух свободы, которым она советовала дышать своему мужу, должен был стать роковым для них обоих.
Морис, сознававший опасности, которые могли подстерегать его за пределами дома, сначала не последовал советам жены. Бесконечно удлиняя свою цепь, он не хотел переступать за черту круга, который сам себе начертал, и объявил жене, что его не привлекают шальные прогулки, которыми она его соблазняла.
И все же в один зимний вечер он не утерпел. Тереза немного приболела и рано ушла к себе. День был мрачный и дождливый, но к вечеру ветер разогнал облака, подсушил грязь на улицах; погода стояла холодная и сухая; в такое время парижанин предпочитает прогуливаться по бульварам в теплом пальто, с сигарой в зубах. Морис тоже решил выйти из дому, еще не зная, куда ему направиться.
Он шел наугад около получаса, замедлил шаги перед домом на улице Монсей и поднял глаза: он находился под окнами Елены! Морис пришел сюда совершенно машинально; не отдавая себе отчета, он шел той же дорогой, которой привык ходить за пять лет и остановился перед дверью, куда он звонил столько раз. Нет ничего проще: разве Бюффон не классифицировал человека по уму в таблице для животных, поставив его на самую вершину? Не подчиняемся ли мы всегда инстинкту, когда наш разум спит? Морис остановился перед особняком мадам де Брионн, но не переступил его порога; разум вовремя вернулся к нему и одержал верх над инстинктом. Однако у Мориса не было мужества сразу покинуть место, где он находился. Он до-то прогуливался под окнами Елены, стараясь угадать, что происходит за ставнями и задернутыми шторами. Он задавал себе множество вопросов и не находил на них ответа. Но холод начал донимать его, и он удалился, не оборачиваясь, быстрым шагом.
На другой день Тереза все еще чувствовала недомогание и уговаривала Мориса пойти погулять без нее. Он повиновался, чтобы не спорить с ней и, как накануне, отправился на улицу Монсей. Но на этот раз он знал, куда идет и сознавал, что делает: без сомнения он хотел разрешить некоторые из проблем, вставших перед ним накануне, и разрешил их. В самом деле, ему не пришлось долго ждать, чтобы увидеть, что двухместная карета господина де Ливри остановилась перед домом графини де Брионн. Барон вышел из коляски, позвонил, вошел в особняк и, выйдя через пять минут оттуда, уехал, так же, как приехал. Благодаря этому эпизоду любопытство Мориса было удовлетворено хотя бы в одном пункте: графиня находилась у себя, поскольку господина де Ливри пригласили войти, но она все еще отказывалась принимать его, так как он вышел через пять минут.
Морис, хотя это было не слишком великодушно и хотя он любил барона де Ливри, испытывал чрезвычайное удовлетворение, видя его уезжающим восвояси, поэтому он каждый день возвращался на улицу Монсей, чтобы наблюдать один и тот же спектакль. Но придя к Дому графини в описываемый нами вечер, он увидел, что вошедший в него барон не выходит обратно так же быстро, как в предыдущие дни.
По истечении пяти минут Морис начал удивляться; через десять минут он стал испытывать нетерпение. Не прошло и получаса, как он потерял голову. Он бросился к двери, позвонил, в нетерпении взбежал по лестнице, оттолкнул лакея и внезапно появился перед мадам де Брионн и бароном.
При виде его Елена упала в обморок. Господин де Ливри тотчас подбежал к графине, уложил на канапе и поднес к ее носу флакон с английской солью. Оказывая ей всяческие заботы, он тихо бормотал: – Бедная женщина, она больна, она так слаба еще… на нее подействовала встреча с другом, вторым за этот вечер.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19