ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

В итоге всегда получалось так, что злой гений находил для него гораздо больше развлечений и радостей, чем те, что заключались в мудрых советах разума. Казанова никогда ни о чем не жалел, но старость его отнюдь не была спокойной; он терзался воспоминаниями о сбывшемся и несбывшемся. Как когда-то прежде, он мечтал о славе и удаче, но не так, будто они его еще ожидали, а так, как это могло бы быть в прошлом. Он жил всегда то как принц, то как нищий. А теперь находился почти на положении прислуги, поскольку ему не хватило мужества быть нищим, а граф Вальдштейн оказался столь добр, что взял на содержание – не самого Казанову, но его тень.
Изгнанная из времени, ставшего для нее чужим, душа его едва нашла успокоение, затерявшись в аллеях обширного парка, подальше от людских жилищ. Удивительная тишина царила этой ночью на земле. Вспышки молний еще озаряли небо, остававшееся ближе к востоку почти чистым. За кустами Казанове вдруг открылась поляна, и он присел на торчавший из травы пенек. Так и просидел он до самого рассвета, в полной неподвижности, подобный окружавшей его листве, которую не тревожило даже малейшее дуновение ветерка. Он размышлял о мадам де Фонсколомб, тонкая и благородная душа которой столь легко находила общий язык с его собственной; о Полине, которая, казалось, взялась отомстить ему за всех, кого он когда-то погубил своей любовью. Но больше всего он думал о Генриетте – единственной женщине, которую ему никогда бы не захотелось покинуть. От этих мыслей на глаза Джакомо навернулись слезы, и он позволил им струиться по щекам, а дыхание его при этом оставалось спокойным и ровным. Он даже не чувствовал, что плачет, и не смог бы сказать, был ли счастлив или, напротив, несчастен в ту ночь, как, впрочем, и во все другие ночи в течение последних двенадцати лет – с тех пор, как он удалился в замок Дукс и, став чем-то вроде не заслуживающего внимания фантома, занял свое место в галерее прославленных призраков Валленштайнов.
Так, отрешенно, встретил Казанова прозрачную и холодную утреннюю зарю. Легкий озноб заставил его очнуться. Он уже собирался подняться, когда внезапно, в нескольких шагах от него, заволновались заросли, словно какой-то проворный зверек пытался поспешно скрыться. Джакомо затаил дыхание. Кусты были теперь вновь неподвижны, а еще не отступившая темнота мешала что-либо разглядеть. Тем не менее было очевидно, что в них прятался какой-то зверь, поджидавший удобного момента для того, чтобы убежать или, возможно, броситься на неосторожного пришельца. Это могла быть и какая-нибудь безобидная куропатка, и один из медведей, которых немало водилось в соседнем лесу.
Казанова ужинал в простой куртке, поэтому на сей раз у него не было при себе шпаги. Немного подумав, он крадучись удалился с поляны, найдя убежище за толстым деревом. Ветра по-прежнему не было, и затаившееся животное не должно было заметить или унюхать его.
Оставалось только ждать. Казанова ничуть не походил на Нимрода, и он совсем не был знаком с лесными обитателями, разве что в виде дичи на своей тарелке.
Заросли вновь заволновались, подрагивая на этот раз гораздо медленнее и как-то ритмично. Казанова по-прежнему держался настороже за скрывавшим его стволом. Продолжая наблюдать за кустарником, он старался сохранять полную неподвижность. Примерно через минуту листва вдруг раздвинулась, позволяя отчетливо рассмотреть находящееся там животное, совершенно безопасное и очень знакомое Джакомо.
Испуг мгновенно исчез, и ему на смену пришло веселье, поскольку существо в кустах на самом деле оказалось сродни животному, и оно ничуть не было смущено занятием, которому предавалось. Напротив, развернув весьма активную деятельность, оно совершенно не собиралось ее прерывать. Пора наконец сказать, что это была Туанетта. Это точно была она! Наклонившись вперед, с задранными до плеч юбками, красотка предоставила свои прелестные и совершенно беззащитные тылы мощному авангарду негодника Шреттера, который, захватив крепость, с упоением предавался узаконенному грабежу.
Хорошенькая дурочка, по всей видимости, не собиралась просить ни пощады, ни благодарности. Она казалась вполне довольной своим поражением и добровольно отдавала всю добычу своему завоевателю. Триумф Шреттера проявлялся в рычании, которое минутой ранее воображение Джакомо сочло бы принадлежащим какому-то дикому зверю или вообще ужасному, не имеющему названия чудовищу.
Джакомо не почувствовал ни малейшей ревности, обнаружив малышку Туанон разграбленной подчистую, и единственные мучения, которым он подвергался, были приятные муки сдерживаемого веселья. Казанова обладал настолько разносторонним вкусом к наслаждениям, что ему нравилось наблюдать за чужой любовной игрой, получая от нее удовольствие почти как от собственной. Единственное, что было ему не по нутру, это то, что завоевателем Туанетты оказался этот прохвост Шреттер. Разве для такого негодяя он самолично открыл дорогу в этот храм воплощенной невинности и отдал, сам не ведая кому, ключи от алтаря? Что бы там ни говорили, но, если к сладострастию приучаются те, кто не обладает в нужной мере разумом, оно обыкновенно прививает им безудержный вкус к разврату.
Закончив свое жертвоприношение чрезвычайно возбужденным хрюканьем и восхитительными взбрыкиваниями, этот грубиян Шреттер, походивший одновременно и на свинью, и на лошадь, натянул свои штаны на то, что в нем было наиболее человеческим. Туанон, тоже не терявшая времени даром, старательно взбивала юбки и поправляла повязку на возбужденном лице.
Однако Казанова был не единственным свидетелем этой захватывающей сцены, ибо, едва одевшись, Шреттер внезапно бросился в сторону ближайшей к ним лесной поросли. Яростно ломая переплетенные ветви, он ухватил странную черную птицу огромного размера. То был, конечно, не орел, но, судя по пронзительным крикам, птица все же принадлежала к семейству орланов.
При ближайшем рассмотрении неизвестной науке птицей оказался аббат Дюбуа, и Шреттер, так же решительно настроенный в улаживании этого дела, как и предыдущего, уже награждал его частыми пинками и тумаками.
Из жалобных криков одного и брани другого Казанова разобрал, что Шреттеру удалось застать врасплох аббата, подглядывавшего за тем, как они с Тонкой исполняли извечное повеление природы. Причем, вовлеченный вопреки его воле в непристойные действия, неблагоразумный Дюбуа предавался в то же время как неким собственным манипуляциям, так и энергичной молитве. Шреттер был не из тех, кто выпускает из рук попавшуюся добычу, поэтому он закончил любовные возлияния, не дрогнув от присутствия столь возмутительного свидетеля. Но теперь он был настроен дать священнику сполна почувствовать, насколько гнусно тот поступал, оскверняя породившую нас землю.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47