ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


ПОИСК КНИГ    ТОП лучших авторов книг Либока   

научные статьи:   демократия как основа победы в политических и экономических процессах,   национальная идея для русского народа,   пассионарно-этническое описание русских и других народов мира и  закон пассионарности и закон завоевания этноса
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Мешок где?!!
- Да я... да вот... - и конвойный понес какую-то чушь о вобле и сухарях.
Несколько секунд чекист слушал его внимательно.
- Ты знаешь, что с тобой теперь товарищ Агранов сделает? - сказал он
вдруг очень тихо, и конвойный упал. Чекист пнул его в бок, плюнул и, часто
дыша, но уже явно успокаиваясь, пожаловался мне:
- Вот такие и погубят революцию... Ладно, теперь уже не исправишь.
Идемте, Николай Степанович, вас ждут.
И мы пошли - в раскрытую дверь, к фыркающему автомобилю "рено". Когда-то
в нем ездили порядочные люди, а теперь...
Я увидел, кто в нем ездит теперь, и ахнул от изумления.

- В сущности, вы уже три дня как мертвы. По всему городу вывешены
расстрельные списки. Вы идете номером тридцатым. Гумилев Николай
Степанович, тридцати трех лет, бывший дворянин, филолог, поэт, член
коллегии издательства "Всемирной литературы", беспартийный, бывший офицер.
Участник Петроградской Боевой организации, активно содействовал составлению
прокламаций контрреволюционного содержания, обещал связать с организацией в
момент восстания группу интеллигентов, которая активно примет участие в
восстании, получал от организации деньги на технические надобности...
Извините за стиль.
- А что это вы за них извиняетесь? - пожал я плечами.
- Потому что в какой-то степени несу за них ответственность. Впрочем, как
и вы.
- Помилуйте! Я-то с красными флагами не ходил и сатрапов не обличал...
- А кто подарил портрет августейшего семейства какому-то африканскому
колдуну?
Я вдруг почувствовал, что у меня поднимаются волосы.
- Не может быть...
- Ну, не только из-за этого. Но представьте себе, что в один прекрасный
для Африки день этот ваш колдун, платонически влюбленный в крошку
Анастасию, вздумал произвести над фото несколько пассов... Образования у
него, конечно, никакого, но стихийная сила совершенно дикая. И этот...-
Яков Вильгельмович сделал отводящий знак,- ну, как его? Его еще свои же
пролетарии на митинге кулаками забили...
- Уринсон, что ли?
- Не знаю никакого Уринсона. Свердлов, вот. Idem Гаухман. Он и
распорядился, а Ульянов распоряжение подтвердил - и попробовал бы он не
подтвердить...
- Яков Вильгельмович,- сказал я, - это же какой-то бред. Это для салона,
для молодых болванов, каковым был ваш покорный слуга в те добрые времена...
- И для выживших из ума стариков,- ехидно подхватил Яков Вильгельмович.-
Вы подумайте лучше, почему из-за вас ОГПУ две сотни христианских душ
загубило?
Целый заговор сочинили, ночей не спали... Ну, теперь-то у них дело широко
пойдет.
- Вы не поверите, - сказал я,- но я все равно ничего не понимаю.
Яков Вильгельмович, сколько я его помню, был тихим ласковым старичком в
таком возрасте, когда о летах уже и не спрашивают. Его можно было встретить
решительно на всех поэтических вечерах и сборищах, строжайше засекреченных
масонских собраниях, на кораблях хлыстов и скопческих радениях, на советах
розенкрейцеров, в буддистском дацане, на собраниях оккультистов самого
дрянного пошиба, в келье Распутина и даже на афинских ночах рано созревших
гимназистов. Всегда он был тих, вежлив - и, несмотря на высокий рост и
прямую спину, как бы незаметен. И вдруг...
- Не понимаете? - взвизгнул Яков Вильгельмович на манер давешнего
чекиста. - А кто ману написал про золотого дракона? Кто Слово произнес?!
- Помилуйте! - снова сказал я.- Это же совершенно хрестоматийный образ...
- Значит, вы действительно ничего не понимаете,- Яков Вильгельмович встал
и, подойдя к камину, снял с полки фарфоровую собачку: беленькую, с черными
пятнами вокруг глаз. - Ты представляешь? - обратился он к ней. - Все твердо
знают, что Николай Степанович достиг по крайней мере предпоследней степени
посвящения, вьются вокруг него, убивают, выкупают, прячут - а он ни сном ни
духом. Своего рода талант... Видимо, придется вас, милейший, по-настоящему
убить. Ибо таковая игноранция, как говаривал покойный Петр Алексеевич,
едино смертию бысть наказуема...
Я тоже зачем-то встал.
- Да вы сидите, - махнул он рукой.- Это так, болтовня. Я-то понимаю, что
никакой вы не посвященный - просто, извините старика, дуракам счастье.
Выпало вам попадать в унисон Высшему Разуму... Поэт. Любят у нас теперь
поэтов. "Из-за свежих волн океана красный бык приподнял рога, и бежали лани
тумана под скалистые берега:" Вы хоть знаете, что здесь описано?
- Нет,- ошалело сказал я.- То есть, наверное, знаю:
- Ни черта вы не знаете. Это формула восстановления красной меди из
купороса. Алхимический ряд. И далее до конца. Сколько вы книг хотели
написать? Двенадцать? Я думаю, никто из живущих не пережил бы такого:
Значит, так: буду я вас учить по-своему. Поскольку иного нам с вами не
дано, а объяснять, почему не дано, долго - да и не поймете пока что.
Запомните только одно: ни под каким предлогом вы не должны объявлять себя,
навещать родных и друзей. Ваша смерть для мира должна состояться. И никаких
стишков в альманахи, к сожалению. Даже под чужим именем. Только в нарочитой
тетради и в нарочитом месте. Иначе господа чекисты всех ваших родных и чад,
законных и незаконных, смертию казнят. Таково условие - дополнительно к
некоторой...
кгхм... сумме.
- Большой сумме?- спросил я.
- Не стоите вы того,- крякнул Яков Вильгельмович. - За те же деньги Петра
Алексеевича из турецкого плена выкупили...
Я попытался вспомнить эту сумму из гимназического курса истории, но не
смог.
Что-то с большим количеством нулей - и не ассигнациями, разумеется. Да,
впору было крякать.
Будет на что погулять Советам...
- А для чего это все, Яков Вильгельмович? - спросил я, чувствуя себя не
то самозванцем, не то просто не в своей тарелке.
- Для чего? - переспросил он. - Хм, для чего... Он спрашивает, для чего,-
сказал он собаке.- Вас, Николай Степанович, может быть, устраивает то, что
все эти годы вытворяли с Россией? Ну-ка, ответьте: устраивает?
- Нет,- сказал я.- Только, боюсь, ничего с этим не сделать.
- А вот это, как говорится, dis aliter visum. И не людям изменять их
волю.
- Воля богов - темная материя...
- Темная,- согласился он.- Но и оттенки темного способен различать
наученный взгляд. Знаете ли вы, например, что на самом деле октябрьское
восстание семнадцатого года было потоплено в крови неким пехотным
штабс-капитаном?
- Что значит - на самом деле? А все это? - я обвел рукой вокруг. -Это что
- снится мне?
- Уж если солнце можно было Словом остановить, то трудно ли повернуть
события вспять? И об этом мы поговорим с вами подробно, но позже и не
здесь.
Я вдруг почувствовал, что меня куда-то затягивает - как в зыбун.
- Дорогой мой Яков Вильгельмович,- сказал я,- вы, вижу, уже распорядились
мною. Не спрося согласия. А если я не пожелаю - тогда что?
- Тогда окажется,- сказал он негромко,- что Таганцев и его друзья погибли
даром. Что золото Брюля поддержит Советы - вместо того, чтобы погубить их.
Что мы в решающий момент окажемся в положении батареи без снарядов.
Хотите этого?
- Нет,- сказал я.
- Тогда считайте себя рекрутированным.
- Ну уж нет. Лоб брить не дам. Я вольноопределяющийся.

3.
В жизни они знают только то искусство, которым добывается смерть.
Томас Мор
На восьмом или девятом по счету руме Николай Степанович решил наконец
остановиться. Было ясно, что его предшественник методично обшарил все точки
и забрал (или уничтожил подчистую) все ампулы с ксерионом. Да и черных
свечей, надо сказать, оставалось не так уж много.
- Ты, наверное, думаешь, что мы проиграли? - спросил он Гусара.
Пес наклонил голову. Глаза его ничего такого не выражали.
- Нет, брат, мы не проиграли, - сказал Николай Степанович. - Мы даже еще
понастоящему и карты-то не сдали: Вот скажи-ка, любезный, где привык
русский человек искать правды, спасения и защиты? В столице. Ergo, в
Москве. Так мы и двинем в Москву...
Наверное, сказывалась усталость: он начинал чувствовать себя неловко
непонятно перед кем. Как старый фокусник, решивший показать мальчишкам
"анаконду" и обнаруживший, что пальцы не гнутся. Как отяжелевший боксер, не
успевающий за молодым спарринг-партнером. Исчез автоматизм движений,
исчезло "чувство боя", прежде выручавшее многократно, и приходилось
постоянно держать в поле осознанного внимания все вокруг, и от этого
притуплялась мысль.
Да, за почти тридцать лет вынужденного бездействия немудрено утратить
всяческую квалификацию:
Он был близок к панике и сам прекрасно сознавал это, и именно потому
старался держать себя уверенно и спокойно.
Этот прием пока еще действовал. Надолго ли хватит?..
Николай Степанович открыл оружейный ящик, поводил пальцем и выбрал,
наконец, короткий горбатый автомат "узи" - лучшее в мире оружие для
перестрелок в лифтах и сортирах. Главное, его было легко прятать под полой.
В ящик же он хозяйственно поставил, протерев, карабин - словно тот мог еще
кому-нибудь пригодиться.
Гостинцы из рюкзака он аккуратно разложил на полке. В румах ничего не
портится и не выдыхается - можно оставить на столе открытым стакан водки,
прийти через двадцать лет и выпить ее. В рюкзак уместил две тяжелые зеленые
коробки патронов и десяток снаряженных магазинов. Потом стукнул себя по лбу
и начал лихорадочно обшаривать все шкафчики и рундуки.
Но бутыль "тьмы египетской" нашлась, к сожалению, всего одна. Итого их в
рюкзаке стало четыре. Не так чтобы много, но и не так уж мало, если
распорядиться ими с умом:
- Ничего, в Москве, даст Бог, еще найдем, - обнадежил он Гусара. - Раз уж
"Смирнов" опять появился... Где же мы сейчас?
Карта окрестностей, как и положено, висела около входа. Изображала она
город Гонконг, он же Сянган, и черт бы сломил ногу, только разбираясь в
этой карте.
Когда-то можно было выйти наверх, побродить по живописным базарам и
борделям, подвергнуться непременному ограблению, набить морды паре-тройке
китайцев, сшить за час хороший костюм, выкурить трубку опиума, а потом
попросить владельца курильни господина Сяо проводить до рума и открыть
дверь. Но беда в том, что с некоего рокового дня господин Сяо начисто не
помнит, что он хранитель ключа и связан с Николаем Степановичем строгими
иерархическими отношениями. И это, к сожалению, грубый факт, а не тонкая
восточная хитрость.
Так что, если выйдешь, до Москвы придется добираться за свой счет.
В центре стола - там уже существовало темное пятнышко - он поставил
черную свечу: высотой со спичку и чуть ее потолще. Произведя в уме
вычисления, определил вектор Москвы (как изумились бы сейчас гимназические
преподаватели геометрии и капитан Варенников, пытавшийся вбить в его
занятую Бог знает чем голову начала военной топографии...), поставил на
пути еще незажженного света согнутую карту (трефовую девятку; впрочем, от
этого вообще ничто не зависело, и лишь из эстетства некоторые - где они
теперь, эти люди? - пользовались специально изготовленными картами
несуществующих мастей или вообще безмастными), взял на плечо рюкзак, кивнул
Гусару: идем, - и поднес зажигалку к свечке. Откинул крышку (фирменный
щелчок, за который немало уплочено), крутнул колесико... Оно выпало и
шустро укатилось под стол.
- Подлецы вы, господа Зиппо, - сказал он. - "Зиппо - это зажигалка на всю
жизнь..." Впрочем, откуда вам было знать, что покупатель протянет так
долго?
Гусар, у нас еще остались спички?
Спички, разумеется, еще остались.
Свечка занялась тем сиреневатым светом, от которого становится лишь
темнее.
Так светятся огоньки на болотах и верхушки мачт в бурю. На стену легла
черная глубокая прямоугольная тень. Николай Степанович сосчитал до трех,
сказал:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
Загрузка...

научные статьи:   теория происхождения росов-русов,   закон о последствиях любой катастрофы и  расчет возраста выхода на пенсию в России
загрузка...