ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


«Ай, да не вечерняя…» – выводила Мария, не поднимая ресниц, дрожа от ярости. У молодого парня, напротив, медленно раскрылись глаза и рот. На следующий день он прислал родителей – сватать.
Впоследствии Белаш благодарил бога за то, что не дал слова сразу, в самых изысканных выражениях попросив разрешения подумать. Вечером он пришел в спальню племянницы. Мария вертелась перед зеркалом, примеряя новый костюм – пунцовую гору оборок, блесток и шелка. Двенадцатилетний Славка сидел тут же, на диване с гитарой в обнимку. Белаш велел ему выйти, и они с Марией остались одни.
«Девочка, послушай меня…»
«Да, како, слушаю… – не глядя на него, Мария вгоняла в волосы шпильки. – Ничего, что я переодеваюсь? Знаешь, у меня сегодня сольная программа! Четыре пляски – моих, три романса! Девчонки от зависти загибаются, но мне-то наплевать! Мне дядя Коля сказал, что буду первая солистка! Только бы не опоздать… Сколько уже времени?»
«Тебя сватают. За Лаци. Пойдешь?»
Мария перестала улыбаться. Их глаза встретились в зеркале.
«Лаци? Который это? Тот, кудрявый?.. Нет, не пойду».
Белаш знал, что мог бы и не спрашивать ее. Мог сам дать согласие молдаванам, назначить день свадьбы, пригласить родню – и лишь после этого ввести Марию в курс дела. Она бы не осмелилась противиться – по крайней мере он думал так до сих пор. Но сейчас, встретившись в зеркале с недобрым взглядом племянницы, он вспомнил о Терезе. И задал лишь один вопрос:
«Почему?»
Лицо Марии стало удивленным. Она пожала плечами:
«Не хочу».
Она любила и уважала его – в этом Белаш был уверен. Такой ответ не был ни вызовом, ни наглостью. Просто Мария сказала правду, и в этот день Белаш впервые подумал, что счастливой ей не быть.
Потом были другие – поляча, кэлдэраря, ловаря, торговцы, артисты, деловые… Мария отказывала всем. Валя, жена Белаша, хваталась за голову:
«Почему ты ей разрешаешь? Не цыган, не понимаешь?! Еще год-два – и кто ее возьмет?»
Славка, всегда державший сторону сестры, хохотал:
«Тетя Валя, цыган пожалей! Кто с ней свяжется – часу не проживет!»
Сама Мария формулировала коротко:
«Лучше в девках просидеть, чем пустяком утешиться». И продолжала носиться по концертам. К тому времени они со Славкой уже жили отдельно. Мария настояла на этом, и Белаш не спорил: концерты кончались поздно, возвращаться из Москвы в Орехово-Зуево каждую ночь было лишь напрасной тратой времени. Но с Графом она все же познакомилась в доме дяди.
Графу тогда было чуть больше двадцати, но дела он проворачивал такие, что люди крестились, рассказывая о них. Он не боялся связываться с не цыганами, торговал иконами, золотом, снабжал наркотиками все Крымское побережье и примеривался к Москве. Белаш дал ему такую возможность: парень нравился ему, его деловой хватке можно было только позавидовать. На людскую зависть Белаш списывал и все сплетни цыган о Графе: шляется по девкам, не женится, опозорил чью-то дочь и, главное, вывернулся из этого живым… Уже тогда его называли лугняри . Все это сразу вспомнилось, когда Граф явился свататься. Первым делом на ум пришло: судьба, что ли? Тереза выскочила за русского цыгана – и что хорошего получилось? Не хватало еще мучиться и девочке… Разумеется, Белаш не сказал этого вслух, но Граф, кажется, догадался и улыбнулся, сверкнув зубами:
«Мария согласна».
Белаш беспокоился, что Граф приведет жену жить в свою семью и заставит гадать, но, к счастью, молодые поселились отдельно. Белаш, помня жизнь сестры, уже не попадался на счастливый вид племянницы и настойчиво расспрашивал: не обижает ли ее муж? Не поднимает ли на нее руку, не ходит ли на сторону? Мария была вся в мать и только шутила:
«Я цыганка, како! Он – хозяин, ему – велеть, а мне – терпеть!»
Лишь однажды у нее с досадой вырвалось: «Хочет, чтоб я петь бросила…» Белаша это не удивило: напротив, он не мог понять, почему парень не настоял на этом сразу. В глубине души он надеялся, что Мария послушает хотя бы мужа: оставит сцену, будет сидеть дома, как нормальная цыганка, начнет рожать детей… Какое там! Она и слышать ничего не хотела. И – пропадала на концертах, ездила с братом на гастроли, пела ночами в ресторанах, словно ей не хватало денег. Граф уже начал в открытую жаловаться, что жена позорит его, и, не стесняясь, ходил к проституткам. Белаш понимал, что парень прав, попробовал поговорить с Марией – та вспылила:
«Знал, кого брал! Я его предупреждала! Недоволен – пусть к своим девкам катится!»
Впервые она вышла из себя при разговоре с дядей, и Белаш догадался, что дела плохи. А через месяц грянуло несчастье.
Он до сих пор не знал, что на самом деле стряслось в ту ночь. О случившемся он услышал от Графа. Тот явился к нему без звонка, на рассвете и, черный от ярости, объявил, что получил в жены шлюху. С ним приехали шесть человек его друзей, которые хором поклялись, что видели все своими глазами: Мария собиралась лечь в постель с каким-то гаджо.
Хуже дня у Белаша не было с похорон сестры. Сбежались все родственники, цыганки плакали, как на поминках, Валя лежала с сердечным приступом… Белаш поехал к Марии – услышать от нее, как было дело.
Она была дома одна, и Белаша передернуло, когда он увидел лицо племянницы: распухшее, сизое от синяков. Она не плакала. Коротко спросила:
«Он у тебя был?»
«Был. Это правда, что он сказал?»
Все-таки нужно было думать, о чем спрашивать. Не мешало вспомнить, чья дочь Мария. По ее изуродованному лицу пробежала судорога. Она отвернулась, отошла к окну. Глухо сказала:
«Раз ты веришь – значит, правда».
Больше Белаш не добился от нее ни слова. И по сей день жалел об этом разговоре.
Разумеется, о примирении с Графом не могло быть и речи. Белаш попытался уговорить племянницу вернуться в его дом, но Мария отказалась наотрез, и он снял для нее квартиру в Москве. Она зажила одна и, к изумлению Белаша, вскоре покинула сцену. Но теперь это не радовало его. В Марии словно сломалось что-то: приезжая в гости, она уже не рассказывала о шумных концертах, о новых песнях, не смеялась, описывая репетиции и склоки цыганок из-за сольных номеров. Ее лицо казалось постаревшим на несколько лет, в потухших глазах не было прежнего блеска, редкие слова цедились сквозь зубы, без охоты. Белаш не решался расспрашивать племянницу, чувствуя, что она так и не простила его. Даже брать у него деньги она отказывалась и в конце концов занялась гаданием, от которого открещивалась, как от чумы, еще полгода назад. В квартире на Ордынке появилось круглое зеркало, карты, свечи, стопки книг по хиромантии и магии. Несколько дней Мария высидела около Вали, наблюдая за тем, как та обрабатывает русских женщин, съездила набраться опыта к своей бабке, знаменитой на всю Тульскую область ворожее, и под конец записалась на курсы психологии. Видя такую серьезную подготовку, Белаш предложил заплатить за рекламу по телевидению. Он был уверен – откажется, но Мария, к его облегчению, согласилась. Это была единственная помощь, которую она приняла от него за все шесть лет. При этом Белаш понимал, что Мария просто не хотела оскорблять его.
За спиной Белаша послышались тихие шаги.
– Валя, ты? – не оборачиваясь, спросил он.
– Я. – Жена подошла к столу. – Уехала она?
– Да. – Белаш снова взглянул в окно. По стеклу бежали потоки дождя.
– Может, тебе с ней поговорить? Ты все-таки женщина… Хватит ей жить одной.
– Лучше не трогай ее. – Валя перестала убирать со стола, дотронулась до его руки. – Ложись спать. Утро скоро.
* * *
Над Одессой висела теплая весенняя ночь. Порт искрился цветными огнями, с набережной неслись голоса, женский смех. Со стороны бульваров тянуло ароматом отцветающих каштанов. Луна поднялась над морем, нарисовав на нем блестящую дорожку, повисла в окне ресторана «Итака». Несколько минут назад ресторан закрылся, зал был пуст, и только за столиком у стены расположились двое мужчин. Одним из них был мрачный, как туча, Граф.
– Долго еще дожидаться? – сквозь зубы спросил он у сидящего напротив. – Время – деньги, Таракан… Я до утра тут торчать не могу.
– Король сказал – значит, будет, – лениво отозвался собеседник. На его широком, грубом лице читалось полное безразличие.
К столику подошел немолодой метрдотель, наклонившись к Таракану, негромко спросил о чем-то.
– Нехай идут, – кивнул гость, и уставшие музыканты по знаку метрдотеля гуськом спустились с эстрады. – Мы ненадолго, Семеныч.
– Ай, мне-то что, хоть до завтра, – зевнул служащий ресторана. – Захочете чего – свистнешь.
Оглушительно хлопнула входная дверь. Через зал пулей промчалось взъерошенное существо в линялых джинсах и майке с изображением гологрудой красотки. Из-под бейсболки, надетой козырьком назад, топорщились рыжие волосы. Каким-то чудом мальчишка успел затормозить перед метрдотелем:
– Здрасьте, Есиф Семеныч… Таракан! Там Король! И Маргарита Спиридоновна с ним! Тока что подгребли с фасоном!
– Сядь, не верещи, – поморщился Таракан. – Могли б и пораньше.
– Король вам не пожарная машина! – бросил парень. Кинув хитрый взгляд на Графа, театрально раскланялся. – Ой, глазам не верю! То ж Графчик! То ж наше солнце ясное! Ой, гордый какой стал, знакомых с фасада уже не узнает!
Таракан отвернулся, скрывая усмешку. Граф, не меняясь в лице, смотрел в сторону.
– С ума сойти, что по Одессе делается! – не унимался мальчишка. – Таракан, сукой буду, если вру, – вчера его с Розкой Понизовской возле Оперного видал! Девочка, как положено, здоровается, улыбается, за самочувствие, туда-сюда… А это недоразумение хоть бы рожу сменило! Шнобель утюгом – и мимо, как неродной! Я что, уже не у себя дома?! Никакого… – он осекся от прикосновения сзади, оглянулся, – Король, я за базар отвечаю!
– Сходи лучше машину отгони.
Парень состроил недовольную гримасу. Засунул руки в карманы, вразвалку тронулся к выходу. Король отодвинул стул для своей дамы – молодой женщины в черном платье. Она села, поздоровалась с Тараканом, улыбнулась Графу. Неяркий свет заискрился на ее рыжих, распущенных по плечам волосах, блеснул в сонных, как у кошки, глазах. Граф мельком взглянул на нее, удивился:
– Палсо э жувлы адай?
– На дар. Мангав, на ракир романэс .
Граф пожал плечами. Покосился на закрывшуюся дверь зала.
– Ты его совсем распустил.
– Лягушонка-то? – усмехнулся Король. – Он мне второй день покоя не дает. Чего ты с ним не поздоровался?
– А кто он такой?
– Все равно, мог бы уж. Зяму Лягушонка в Одессе уважают… Ты товар проверил?
– Обижаешь. Я тебе доверяю.
– Скажи Белашу – позвоню.
– Он сейчас не в Москве. – Граф затянулся сигаретой. Облако дыма скрыло его лицо. – Улетел в Варшаву, по делам. Только через месяц будет.
– А как же свадьба твоя?
– Да ведь уже отыграли, золотой…
– Когда это? – Король поднял голову, внимательно взглянул на Графа. – А говорил – после Пасхи…
– Так вышло. Извини, не мог тебя найти. Ты, кажется, в Бадахшане был.
Король медленно кивнул, задумался. Граф украдкой, из-под полуопущенных век следил за ним. Таракан, отодвинувшись в тень, вертел в пальцах пустой бокал, молчал. Рыжеволосая женщина в упор разглядывала Графа.
Луна переместилась в другое окно. Король кинул взгляд на часы.
– Ладно. Все равно в Москве скоро буду. Вашим всем привет.
– Передам, золотой. Будь здоров. – Граф поднялся, жестом попрощался с Тараканом, пошел к выходу. Король провожал его глазами.
– Обезьяна вшивая, – послышалось за его спиной. Зямка Лягушонок не решился сесть, но встал перед Королем в самой непринужденной позе, заложив руки за спину и отставив ногу. – Король, ну взгляни на него! Сам даже не в законе, а с наглой мордой по Одессе ходит.
– На свою морду посмотри.
– Ну, знаете! Никто еще не жаловался! Маргарита Спиридоновна, обратите внимание – я обиделся…
– Зямка, сядь, не мелькай, – женщина повернулась к Королю. – Слушай, он мне тоже не нравится.
– Потому что вокруг тебя не скакал.
– Положить мне на его скакания! – вдруг взорвалась она. – Зачем тебе эти цыгане сдались – не пойму! Других зубных болей мало? Развел родственничков – ни уму, ни сердцу…
Король усмехнулся, промолчал.
1 2 3 4 5

Загрузка...

загрузка...