ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Мэри несколько раз ездила с отцом на день в Чикаго, и ее пленяла мысль, что скоро она сможет совсем переехать туда. Перед ее глазами проплывало видение длинных улиц, заполненных тысячами совершенно незнакомых ей людей. Очутиться на одной из таких улиц и жить своей жизнью среди чужих людей - это было бы все равно, что перевестись из безводной пустыни в прохладный лес, устланный нежной молодой травой.
В Хантерсбурге Мэри все время жила с таким ощущением, словно над ней нависли тучи, а теперь она становилась взрослой девушкой, и спертая, душная атмосфера, которая, ее постоянно окружала, делалась все более невыносимой. Правда, вопрос о ее положении в местном обществе прямо никогда не ставился, но она чувствовала, что против нее существует какое-то предубеждение. Когда она была маленьким ребенком, в городе ходила сплетня о ее родителях. Жители Хантерсбурга долго не переставали ее обсуждать и, когда Мэри была еще девочкой, подчас бросали на нее насмешливо-сочувственные взгляды.
- Бедное дитя! Как жаль ее! - говорили они. Однажды пасмурным летним вечером, когда отец уехал куда-то за город, и Мэри сидела одна в темноте у окна его кабинета, она услышала, как на улице мужчина и женщина упомянули ее имя. Они шли, спотыкаясь в темноте, по тротуару под окном кабинета.
- Дочка доктора Кокрейна славная девочка, - сказал мужчина.
Женщина рассмеялась.
- Она подрастает и уже привлекает внимание мужчин. А ты на нее не засматривайся! Вот увидишь, она кончит плохо. Яблочко от яблони недалеко падает! - ответила женщина.
Некоторое время Мэри сидела на камне под деревом в саду и думала об отношении жителей городка к ней и к ее отцу. "Это должно было бы сблизить нас", - говорила она себе; ей хотелось знать, сделает ли близость смерти то, чего не могли сделать тучи, уже много лет висевшие над их головами. В эти мгновения она не находила жестоким, что отец вскоре окажется перед лицом смерти. Сейчас лик смерти представлялся ей до некоторой степени привлекательным, милосердным, доброжелательным. Рука смерти откроет перед ней дверь отцовского дома, выход в жизнь. С бессердечием молодости она думала прежде всего о ярких возможностях своей новой жизни.
Мэри сидела совершенно неподвижно. Насекомые, потревоженные среди своего вечернего пения, снова запели в высокой траве. На дерево, под которым сидела девушка, прилетела малиновка и издала чистый, резкий и тревожный звук. Голоса людей в новом фабричном районе городка приглушенно доносились до вершины холма, Они напоминали колокольный звон далеких церквей, сзывающий людей на богослужение. Что-то в груди девушки как бы оборвалось, и, обхватив голову руками, она медленно покачивалась взад и вперед. На глазах появились слезы, и одновременно её охватило нежное, теплое чувство к обитателям Хантерсбурга.
Вдруг, с дороги послышался оклик.
- Эй, где вы там, детка? - раздался чей-то голос.
Мэри вскочила на ноги. Ее мягкое настроение словно ветром сдуло, и оно сменилось жгучим гневом.
На дороге стоял Дьюк Йеттер. Торча, по обыкновению, у ворот заезжего двора, он видел, как Мэри отправилась на воскресную вечернюю прогулку, и пошел за ней. Когда она миновала Аппер Мейн-стрит и повернула в новый фабричный район, Дьюк Йеттер уверился в скорой победе. "Не хочет, чтобы нас видели вместе, - подумал он, - это правильно. Она хорошо знает, что я пойду за ней, но не хочет, чтобы я показывался, пока она не скроется с глаз своих друзей. Она немного заносчива, и с нее не мешает сбить спесь, но не в этом дело. Девчонка старается дать мне случай приударить за ней, но, должно быть, боится отца".
Свернув с дороги, Дьюк поднялся по небольшому склону и вошел в сад, но, достигнув кучи камней, поросших диким виноградом, споткнулся и упал. Он поднялся, смеясь. Мэри не ждала, чтобы он подошел к ней, а двинулась ему навстречу, и когда его смех нарушил стоявшую над садом тишину, бросилась вперед и с размаху ударила парня ладонью по щеке. Затем девушка повернулась и, пока он стоял, запутавшись ногами в стелющихся стеблях, убежала из сада на дорогу.
- Если вы пойдете за мной и будете надоедать, - я подговорю кого-нибудь убить вас - крикнула она.
Мэри спустилась по дороге с холма и направилась к Уилмот-стрит. До нее обрывками дошла история ее матери, долго служившая темой разговоров для жителей городка. Рассказывали, что когда-то давно, летней ночью, ее мать исчезла, и вместе с ней исчез молодой шалопай, имевший обыкновение слоняться перед заезжим двором Барни Смитфилда. Теперь другой молодой шалопай пытался заигрывать с Мэри. От этой мысли она приходила в бешенство.
Мэри перебирала в уме разные способы, как она могла бы нанести Дьюку 0еттеру еще более чувствительный удар. Ее охватило отчаяние. И вдруг перед ней возник образ отца; уже давно больного и теперь стоявшего на пороге смерти.
- Мой отец не задумываясь убил бы такого парня, как вы, - крикнула она, обернувшись к молодому человеку, который высвободившись наконец из переплетения виноградных стеблей, брел за ней по дороге. - Отец не задумываясь убил бы всякого, кто распространял в городе клевету на мою мать.
Дав волю стремлению устрашить Дьюка Йеттерз, Мэри сразу же устыдилась своей вспышки и быстро пошла по дороге, роняя слезы. Опустив голову, Дьюк шел за ней по пятам.
- Я не хотел вас обидеть, мисс Кокрейн, - оправдывался он. - Я не хотел вас обидеть. Не говорите отцу. Я только пошутил. Право, я не хотел вас обидеть.
***
Сумерки летнего вечера стали сгущаться, и лица людей, кучками стоявших под навесами крылец или у заборов на Уилмот-стрит, выделялись в темноте смутными светлыми овалами. Голоса детей, также стоявших кучками, звучали приглушенно. Когда Мэри проходила мимо, они умолкали и, повернувшись в ее сторону, пристально на нее смотрели.
- Леди живет, вероятно, недалеко. Она, должно быть, почти наша соседка, - услышала Мэри слова какой-то женщины, произнесенные по-английски.
Обернувшись, она увидела лишь толпу смуглых мужчин, стоявших перед домом. Из окна доносилось пение женщины, убаюкивавшей ребенка.
Молодой итальянец, окликнувший Мэри в начале вечера, а теперь, по-видимому, пустившийся на поиски воскресных вечерних приключений, прошел по тротуару и быстро исчез в темноте. На нем был праздничный костюм, черный котелок и белый крахмальный воротничок, оттененный красным галстуком. От сверкающей белизны воротничка его смуглая кожа казалась почти черной. Он по-мальчишески улыбнулся и неловко приподнял шляпу, но ничего не сказал.
Мэри то и дело оглядывалась, чтобы убедиться, что Дьюк Йеттер не идет за ней, но в тусклом свете его не было видно. Злобное возбуждение Мэри прошло.
Девушке не хотелось возвращаться домой, но она, решила, что идти в церковь слишком поздно. От Аппер Мейн-стрит отходила к востоку короткая улица, довольно круто спускавшаяся по склону холма к речке и перекинутому через нее мосту; здесь была восточная граница города. Девушка направилась по улице к мосту и остановилась, наблюдая в полумраке за двумя мальчиками, удившими в речонке рыбу.
Широкоплечий мужчина в грубой одежде спустился по улице и, остановившись на мосту, заговорил с Мэри, В первый раз она услышала, как житель ее родного города с чувством говорил об ее отце. - Вы дочь доктора Кокрейна? - нерешительно спросил мужчина. - Вы, наверно, меня не знаете, но ваш отец знает.- Он указал на двух мальчиков судочками в руках, сидевших на травянистом берегу.- Это мои сыновья, и у меня еще четверо ребят, - пояснил он,- один мальчик и три девочки. Одна из моих дочерей работает в магазине. Она ваших лет.
Мужчина принялся объяснять, откуда он знает доктора Кокрейна. Он работал раньше на ферме, сообщил он, и лишь недавно переехал в город, чтобы поступить на мебельную фабрику. Прошлой зимой он долгое время болел, и у него не было денег. А тут еще, пока он лежал в постели, один из его сыновей упал с сеновала и сильно рассек себе голову.
- Ваш отец каждый день навещал нас и зашил рану на голове Тома. Рабочий отвернулся от Мэра и стоял с кепкой в руке, смотря на мальчиков. Меня совсем затерло, а ваш отец не только лечил меня и мальчика, но и давал моей старухе деньги на покупку всего, что нам нужно было в городских лавках, - всякой бакалеи и лекарств.
Мужчина говорил очень тихо, и Мэри пришлось нагнуться, чтобы яснее слышать его слова. Она почти касалась лицом плеча рабочего.
- Ваш отец - хороший человек, и мне кажется, он не очень счастлив, продолжал тот. - Мы с мальчиком оба поправились, я получил работу здесь в городе, но ваш отец не захотел взять у меня деньги. "Вы хорошо живете с детьми и с женой. Вы можете дать им счастье. Так оставьте эти деньги себе и потратьте их на семью!" - вот что он мне сказал.
Рабочий перешел мост и направился по берегу речки к тому месту, где удили рыбу его сыновья, а Мэри облокотилась о перила моста и смотрела на медленно текущую воду. В тени под мостом она казалась почти черной, и девушка подумала, что такой была и жизнь ее отца. "Она была как река, текущая все время в тени и никогда не выходящая на солнце", - подумала Мэри; и ее охватил страх, что и ее жизнь пройдет во мраке. На нее нахлынуло новое чувство огромной любви к отцу, и ей вдруг почудилось, что он обнимает ее. В детстве она постоянно мечтала о ласке отцовских рук, и вот теперь эта мечта вернулась. Мэри долго стояла, глядя на речку, и решила, что в этот вечер она непременно попытается осуществить свою давнишнюю мечту. Когда девушка снова подняла глаза, она увидела, что рабочий развел у самой воды небольшой костер из сучьев.
- Мы ловим здесь бычков, - крикнул он ей.- Свет от костра приманивает их к берегу. Если вы хотите попытать счастья, мальчики уступят вам одну из удочек.
- О, спасибо, сегодня мне не хочется! - сказала Мэри, боясь, что вдруг заплачет и окажется не в состоянии ответить, если мужчина снова заговорят с ней, она поспешно ушла.
- До свидания! - крикнули мужчина и оба мальчика.
Эти слова непроизвольно вырвались у всех троих и подействовали на девушку, как высокие звуки трубы, прозвеневшие радостью и немного облегчившие тяжесть в ее душе.
* * *
После того как Мэри ушла на вечернюю прогулку, доктор Кокрейн еще час оставался один в своем кабинете. Стало темнеть, и мужчины, просидевшие все послеобеденное время на табуретках и ящиках перед заезжим двором по ту сторону улицы, разошлись по домам ужинать. Шум голосов стал затихать, иногда на протяжении пяти или десяти минут царила тишина. С какой-то дальней улицы донесся детский плач. Вскоре зазвонили церковные колокола.
Доктор не очень следил за своей наружностью и, случалось, несколько дней забывал побриться. Худой рукой с длинными пальцами он поглаживал свай щетинистый подбородок. Болезнь зашла гораздо дальше, чем он признавался даже самому себе, и его дух готовился покинуть тело. Часто, сидя так, опустив на колени руки, он смотрел на них, по-детски поглощенный их созерцанием. Ему казалось, что они принадлежат кому-то другому. Он становился философом. "С моим телом происходит старая история. Вот я прожил в нём все эти годы, а как мало я им пользовался. Теперь ему предстоит умереть и сгнить; оно так и останется совсем неиспользованным. Почему бы ему не впустить другого жильца?" Он печально улыбнулся этой фантазии, но продолжал ее развивать. "Положим, я много думал о людях и мог пользоваться своими губами и языком, но я оставлял их без употребления. Когда моя Элен жила здесь со мной, я давал ей все основания считать меня холодным и бесчувственным, хотя что-то во мне рвалось наружу, пыталось вырваться на свободу".
Он вспомнил, как часто в молодости молча сидел по вечерам подле жены в этом самом кабинете, и как мучительно жаждали его руки преодолеть узкое пространство между ним и женой дотронуться до ее рук, до ее лица, до ее волос.
Что ж, в городе все предсказывали, что его женитьба плохо кончится! Жена была актриса из труппы, приехавшей в Хантерсбург и здесь застрявшей. Как раз в это время девушка заболела, и у нее не было денег, чтобы платить за номер в гостинице. Молодой врач принял на себя все заботы, и когда больная стала выздоравливать, иногда брал ее с собой покататься за городом в своей двуколке.
1 2 3 4

загрузка...