ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Ланнек хмыкнул достаточно громко, чтобы его услышали, и Матильда, подняв голову, окинула его тем холодным взглядом, каким встречают непрошеного гостя. Стол был завален картами и книгами по математике.
Феканец, стоя в коридоре, ждал, когда можно будет накрывать.
Ланнек прошел к себе в каюту, со вздохом облегчения сбросил дождевик, скинул сапоги, растер занывшие от тепла ноги и надел шлепанцы.
От резкой смены температур кровь бросилась ему в голову. Он взглянул на фотографию Матильды, висевшую над койкой, — она все два года сопровождала его в рейсах.
Ланнек пожал плечами, и в памяти его опять воскресла бакалейная лавочка на улице Сен-Пьер. Он представил себе, как туда с важным видом, но стараясь проскочить незамеченной, направляется г-жа Питар, — ей и погадать хочется, и собственного достоинства не уронить.
Кто, кстати, нанял боцмана? Ланнек начисто об этом забыл: последние недели были слишком суматошными.
Кажется, пополнением команды занимался Муанар.
Света Ланнек не включил, и в каюте царила серая полумгла, мутная, как вода, застоявшаяся в банке. Ланнек сидел на койке, посасывал потухшую трубку, и перед его глазами вереницей тянулись силуэты, разрозненные и все-таки связанные между собой чем-то, что ему никак не удавалось уловить.
Вот г-жа Питар с ее припевом: «Когда Оскар получит возможность приняться за что-нибудь большое…»
Вот мальчуган, бедный четырехлетний малыш с ногой, затянутой в кожу и сверкающую сталь, со слишком крупной для хилого тельца головой…
И сватья, купившая себе меховое манто — предмет зависти Матильды…
И боцман, наряжавшийся призраком…
И…
Ланнек встал, потянулся, поглядел на себя в зеркало и вполголоса выругался:
— Экое сволочное свинство!
7
Воздух был так неподвижен, плотен и сер, что в нем отчетливо различались крупинки света и темные точки, которые хотелось, как песок, пересыпать вперемешку из ладони в ладонь.
Дождевик Ланнека висел на крючке у двери, выкрашенной эмалью, и с него на линолеум время от времени скатывались капли воды.
Часы капитан повесил на гвоздь, так чтобы они были перед глазами. Чуть-чуть приоткрывая веки, он видел циферблат и стрелки маленькой серебряной машинки и слышал ее торопливое постукивание.
Постукиванию вторило более медленное и могучее подрагивание — вибрации двигателей на полном ходу.
И на все эти ощущения накладывалась качка — то плавный неторопливый крен, то лихорадочные толчки.
Ночью под рев ветра «Гром небесный» миновал Шетландские проходы и теперь то взлетал на гребень шестисемиметровых валов, то так стремительно низвергался вниз, что груз в трюмах звякал, как гвозди в жестяной коробке.
Ланнек блаженствовал, отдыхая после шестнадцати часов, проведенных на мостике. От ветра и холода у него в конце концов сделался легкий, даже приятный жар, и в полусне он порой проводил языком по растрескавшимся губам.
От радиатора на койку волной накатывалось тепло, оба иллюминатора запотели.
Хорошо! Все хорошо: и это гудение органа, эта мелодия, привольная, как просторы Атлантики, и это разнеживающее чувство физического блаженства…
Иногда Ланнек начинал думать — бессвязно, образами, и, без сомнения, именно контраст тепла и холода навел его на воспоминание о Хоннингсвоге, маленьком норвежском городке, затерянном в Ледовитом океане по ту сторону Нордкапа.
Ланнек улыбнулся, не открывая глаз. Ему стало еще жарче. Он вновь припомнил, как сходил на берег с парохода, который направлялся с грузом угля в Архангельск: обстоятельства вынудили их сделать промежуточную стоянку.
Зима была в самом разгаре: судно уже четверо суток шло во мраке полярной ночи и теперь внезапно очутилось у деревянного пирса, залитого светом мощных ламп.
В окнах заснеженных домиков, разбросанных по склону горы, тоже сверкали лампочки.
Это было феерично, как северный сочельник, как рождественский вертеп.
Дети, закутанные в меха, с головокружительной скоростью скатывались на лыжах с обрывистого берега и резко тормозили перед черным кораблем. Во все стороны катили сани, запряженные маленькими, словно игрушечными, лошадками.
Ланнек, сунув руки в карманы, брел по улице как во сне. Справа заметил парикмахерскую — она тоже выглядела игрушечной. Носы у прохожих были красные, замерзшие. Снег под ногами поскрипывал, как неразношенные ботинки.
Вдалеке, где огни мелькали все реже, Ланнек расслышал музыку и вскоре очутился перед невысоким домом, в котором, казалось, было теплее, чем в остальных. Вошел, и его разом обволокло пение скрипок: из граммофонной трубы вырывался «Голубой Дунай».
Пахло сластями, спиртным и чаем. Мужчина в шубе разговаривал за столом с пышноволосой девицей. Та слушала и улыбалась.
Ланнека окружили другие девушки, венгерки. Коверкая французские слова, налили ему выпить.
У одной из них он пробыл довольно долго, и вывела она его из дому вроде бы черным ходом…
В Исландии он…
Воспоминание оказалось более жгучим, чем предыдущее, контраст между черным и белым — более отчетливым. В центре картины — заводская труба…
Ланнек насторожился. Он явственно ощутил, как в монотонное тиканье часов и гуденье машины вплелся какой-то странный ритмичный звук. Капитан нахмурился, но глаз не открыл. Расслабленный, весь в поту, он не спал, а скорее дремал под простынями.
Шум раздался не в каюте. И не на палубе…
Ланнеку понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, что рядом, в кают-компании, кто-то говорит шепотом. Вернее, вполголоса. И говорит безостановочно, словно произносит нудную речь.
Это Матильда! Она опять все ему испортила. Он забыл о Хоннингсвоге. Напряг слух. Даже приподнял с подушки голову в надежде разобрать слова.
С кем это она рассуждает? И о чем? Ее мамаша — та умеет целыми часами плакаться без устали. Если надо, вспомнит о своей свадьбе, первых родах, смерти мужа, неприятностях с жильцами…
Ланнек тяжело повернулся на другой бок, силясь снова впасть в забытье. Но в ушах у него уже стоял этот шепот, монотонный, как голоса, доносящиеся из-за монастырской ограды во время вечерни.
Муанар на вахте. Ланглуа сидит в наушниках у рации.
С феканцем Матильда в откровения не пустится.
Ланнек снова повернулся и приподнялся на локте.
Несколько раз думал, что разберет слова — настолько отчетлив был звук, но все тут же сливалось в монотонное жужжанье.
День мерк. В зернистом воздухе черных песчинок стало больше, чем светлых. Ланнек рывком вскочил с койки, подтянул брюки, всунул ноги в шлепанцы, валявшиеся на коврике.
Он действительно устал. Под глазами у него висели мешки, и первые затяжки из трубки не доставили ему обычного удовольствия. Надевая китель, он прижался ухом к переборке, но безуспешно:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29