ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Но то ведь мать! – существо женского пола, такое же, как она, Милка. И года два-три назад пугало только, что мать возьмет да и приведет себе кого-нибудь… В мужья. И хотя Милка никогда не говорила матери о страхах своих, увидев ее на улице с мужчиной, надолго мрачнела вся. А с некоторых пор, точнее, с весны прошлого года, и это уже не пугало ее. О подобной вероятности Милка думала теперь даже с некоторым любопытством: ведь у нее, у Милки, будет – начиналась уже – своя, личная жизнь, почему не может произойти то же самое с матерью? Это не изменило бы Милкиной верности ей. И в анкете на вопрос: «Кто из окружающих пользуется твоим наибольшим уважением?» – она опять записала бы «мама». Ведь мать бы тоже наверняка не переменилась.
Думать обо всем этом было страшновато и в то же время необъяснимо приятно.
Себя и мать Милка представляла в некотором роде сиамскими близнецами. Когда заезжий художник сказал, что у нее акварельные глаза, она заметила, что у матери точно такие же – цвета синей акварели. И когда они в тот вечер случайно уставились друг на друга, Милка вдруг испытала странное ощущение, будто пространство между ними исчезло и взгляды смешались, как смешиваются одного цвета краски. Так что уже нельзя было сказать, где начинается она, Милка, а где – ее мать. Та, наверное, испытала что-то похожее. Спросила: «Чего ты?» Милка рассказала ей о своем открытии. «Ты немножко чокнутая. Ты знаешь это?» – спросила мать. А Милка усадила ее рядом с собой и стала целовать: в лицо, грудь, шею. «Это не я тебя целую, а это мы целуем вас!» – «Ну и дураки же мы!» – изумилась мать, с трудом вырываясь от нее. Но с тех пор Милка уже знала, что достаточно ей пристально посмотреть на мать, как бы та ни избегала ее взгляда, всеми силами поворачиваясь спиной к ней, обязательно поймается в эту ловушку. Запричитает: «Милка! Перестань, дурочка!» Но взгляды их уже смешаются, пространство между ними исчезнет. И обе хохочут потом до слез, а оторваться друг от друга не могут. Пока не сойдутся, и мать начнет колотить Милку, а та – целовать ее.
Все так легко и легкомысленно было раньше… А сейчас Милка, дожевывая черствый сыр, подумала ни с того ни с сего: ведь у отца с матерью было не только понятное ей настоящее – было прошлое! И было начало… Какое? Как у нее с Юркой?
Отодвигая эту шальную мысль, встряхнула головой.
Есть больше не хотелось. Только для порядка, чтобы самой себе доказать свою хозяйственность, оглядела кухню: все было прибрано и перемыто матерью. Удовлетворенная, подумала, во что бы ей переодеться. Но быстренько прошагала в ванную, смоченным клочком ваты замыла грязевые кляксы на чулках, опять надела туфли и, простоволосая, без пальто, заспешила через двор к подъезду Анатолия Степановича, директора школы.
На площадке первого этажа, под лестницей, прижавшись к стене, стояла Оля. Рядом, у ее ног, светлым пятном проглядывал такой же, как у Милки, портфель из желтой, в тиснениях кожи. Милка прошла было мимо нее. Но потом шагнула назад.
В лице Оли застыл испуг, а темные круги у глаз при сумеречном освещении сделались отчетливее, резче, и это прибавило ей еще несколько лет взрослости.
– Ты почему здесь?.. – растерянно спросила Милка.
Оля шевельнула уголками сомкнутых губ и, прежде чем ответить, как это делал отец, слегка приподняла голову:
– У нас милиция…
Милка вздрогнула, прикрывая кончиками пальцев рот, и довольно нелепо спросила:
– Откуда?..
Оля помедлила, нервно шелестнув болоньей.
– Папа говорил – не вызывать, а мама вызвала…
– Ну, хорошо, – сказала Милка, – пусть милиция делает, что им надо… А при чем здесь ты?
– Не знаю… – Оля шелестнула болоньей в перекрещенных руках. – Папа очень не хотел, чтобы заявляли в милицию…
– Чепуха! – решительно, даже чуточку зло оборвала ее Милка и подхватила из-под ног у Оли портфель. – Идем домой! Кто-то там что-то вышаривает, кто-то что-то ищет – ни тебе, ни мне до этого дела нет! Поняла?.. Ни тебе, ни мне! – зачем-то уточнила она.
Оля неожиданно всхлипнула, утирая глаза тыльной стороной ладошки, и вся взрослость ее как испарилась. Перед Милкой была маленькая, очень несчастная девочка, которую она должна была утешить.
– Идем! – повторила Милка. – Милиция так милиция… Нам чихать на нее! – бодро добавила она, хотя у самой этой бодрости не было и в помине.
Дверь квартиры оказалась не запертой. И Милка вошла первой.
У Анатолия Степановича было четыре комнаты. Две, что налево, располагались, как у Милки. Одну из них занимали мальчишки, Никитка и Андрейка (кстати, где они?), в другой жили родители. Маленькая правая комнатка принадлежала Оле, маленькую, что была прямо по коридору, занимал под свою библиотеку Анатолий Степанович. Гостиной у них не было: каждый принимал гостей у себя.
За открытой дверью библиотеки Милка сразу увидела Елену Тихоновну, мать Оли, и двух посторонних, один из которых был в штатском, другой в форме милиционера: Штатский, сидя за секретером, что-то писал, милиционер оглядывался по сторонам, Елена Тихоновна, скрестив руки на груди, наблюдала, что он пишет ручкой Анатолия Степановича на вощеной бумаге из его запасов. Когда скрипнула дверь, она бросила взгляд на девчонок и продолжила свои наблюдения.
Милка приставила Олин портфель к стене под вешалкой, поздоровалась.
– Здравствуйте, здравствуйте! – не отрываясь от бумаги, весело отозвался штатский. И так же, не глядя, спросил: – Хозяйки? – Будто знал, что войдут двое, а не одна, и не мальчишки, а девчонки.
Милиционер оглянулся на них с подобающей случаю серьезностью, но не выдержал и широко ухмыльнулся, потому что был молодой, с веснушками, и на погонах его – хоть шаром покати – ничего не было. Это Милка знала: рядовой.
Елена Тихоновна в ответ на «здравствуйте» лишь бросила еще один короткий взгляд по направлению двери, но ничего не сказала.
– Раздевайся! – шепотом приказала Милка Оле.
Та сдвинула брови и отрицательно повела головой.
Милка неприметно вздохнула, разглядывая милиционеров.
– Мальчишки где? – спросила она прежним шепотом. – Не пришли еще?..
Оля, приподняв плечи, кивнула на ранец и сумку за трельяжем.
– Ну, что ж, – сказал штатский, поднимаясь из-за секретера. – Будем искать! А сейчас глянем еще во дворе….
Он кивнул неприветливо сосредоточенной Елене Тихоновне, а проходя мимо девчонок, оглядел обеих. Оле весело подмигнул на прощанье, а потом задержал свой взгляд на Милкиных ногах дольше, чем следовало. Судя по серебру на висках, было ему уже за сорок, и Милка с неприязнью подумала: «Мог бы не заглядываться уже…» – хотя в любых других условиях этот факт вызвал бы у нее только удовлетворение.
Посматривая на мать, Оля медленно, нехотя повесила болонью… Так же нехотя начала снимать башмаки.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30