ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Рассказы -
Руслан Белов
Я – маньяк?!!
Стоит мне немного пожить без радости и без боли, подышать вялой и пресной сносностью дней, как во мне загорается дикое желание сильных чувств, сногсшибательных ощущений, бешеная злость на эту тусклую, мелкую, нормированную и стерилизованную жизнь, неистовая потребность разнести что-нибудь на куски...
Герман Гессе «Степной волк»
1. Бес.
Тогда я работал в небольшой аудиторской компании на скромной должности. У меня все было, была квартира, раз в неделю ко мне приходила женщина, раз месяц я ходил в ресторан, раз в год ездил на море.
Женщина моя мне не нравилась – у нее неприятная большая родинка под мышкой и плохие дезодоранты. Зато с ней не было никаких проблем – она приходила в субботу поздним вечером и уходила утром, когда я еще спал. Ресторан мне нравился, но только тем, что официанты знали, что от меня ждать, а скрипач – что ждать нечего. Единственно, чем я жил, так это поездками на море, на свободу. Они были прекрасны, но быстро проходили, и приходилось ехать домой, как в чужую жизнь, как в тюремную камеру.
* * *
В то утро – был понедельник – я увидел в вагоне метро женщину лет двадцати семи, необыкновенную женщину. Это была моя женщина – все в ней с первого взгляда бесконечно мне понравилось. И прекрасное лицо, уверенное, но не спесивое, с удивительными зелеными глазами; и статная шея, заметная грудь; и стройные ноги в обворожительных туфельках на высоких тонких каблучках, и дорогое, но скромное платье. На кольцевой в вагон ринулась толпа, и так получилось, что мы стали рядом. Еще как рядом! Ее тонкие духи кружили голову, объединяли общим пространством, ее локоток упирался мне в грудь, моя левая рука прижималась к теплому ее упругому бедру, ее рыжеватые волосы, колеблемые струями воздуха, касались моих щек, шаловливо щекотали нос...
Я, скованный строгим воспитанием, стоял, украдкой посматривая. Стоял, сникая душой, стоял и думал, что никогда такая женщина не протянет мне доверчивую руку, и никогда мы не пойдем с ней в одну сторону, в уютную нашу квартирку, не ляжем в нашу постель. И никогда такая женщина не подарит мне искренних слов любви и нежнейших прикосновений.
Мысли эти, разумеется, расстроили меня, но не особенно, ведь приходили они ко мне по меньшей мере раз в полгода – в столичном городе много прекрасных женщин, и многие из них ездят в метро. Посему, выходя из вагона на своей остановке, я уже думал об отчете, который в тот день кровь из носу нужно было закончить. В зале, импульсивно обернувшись, я увидел, что всколыхнувшая меня женщина идет следом. Сделав вид, что рассматриваю вывеску с названиями улиц, я пропустил ее вперед. Она взошла на эскалатор, оглянулась, конечно же, не заметив меня, стоявшего несколькими ступеньками ниже.
Да, я стоял несколькими ступеньками ниже. Я ездил в метро, одевался, как бог пошлет, был рядовым служащим с рядовыми мозгами, а она была богиня, по стечению обстоятельств спустившаяся под землю. Украдкой, я рассматривал ее нежную шею, ноги, впивался глазами в гвоздики каблучков, и желание обладать ею овладевало каждой моей клеточкой. Я смотрел на нее и вспоминал свою женщину, Тамару, недалекую, не умевшую себя подать, и жившую со мной только лишь потому, что полагается с кем-то жить.
Третью неделю Тамара не приходила – отдыхала в Турции то ли с подругой, то ли с матерью – и третью неделю у меня не было женщины. В который раз разозлившись на нее, своей поездкой нарушившую мой привычный уклад жизни, лишившую меня привычной опустошенности, я принудил себя не смотреть на незнакомку.
Это не помогло. Напротив, оставшись наедине с собой, приковав зрение к ребристой ступеньке эскалатора, я оказался во власти чувств, неведомых ранее, чувств, готовых разорвать меня и мир в кровавые клочки. В паху распалялась неуемная жажда соития с высшим существом, руки стремились схватить это невозможно лакомое тело, повалить, не важно куда – на землю, в грязь, на ступеньки эскалатора, – и, сорвав платье, позволить обезумевшей крайней плоти вогнать в него похоть, освободить ее победными движениями.
Тут глаза мои вновь впились в ягодицы женщины, стесненные упругой тканью; я живо представил, как насилую ее, как это прекрасно, как несопоставимо с тем, что давала мне любовница, ненавистная моя любовница, давала, фальшиво постанывая. Не знаю, чтобы я сделал бы в тот момент, что сделал, если бы троица молодых парней не встала между нами. Один из них рассказывал в полголоса сальный анекдот; когда он эффектно кончил, я засмеялся вместе с ними, засмеялся в попытке хоть как отгородиться от своего наваждения.
Все кончается, кончился и эскалатор. Сойдя с него, я осмотрелся, и женщины в толпе не увидел – видимо, последние ступеньки она прошла. Подумав с облегчением: – Вот и славно, – вышел на улицу.
Стояло светлое утро, умытое коротким ночным ливнем, голубое небо неторопливо пасло кудрявые свои облачка, чистые лицами люди шли по своим делам, покупали билеты в театр, сигареты и кулинарные книги. Вместе с ними я постоял у прилавка, заваленного дешевым женским бельем и, решив, что Тамаре надо прикупить что-нибудь эдакое, кружевное и распаляющее, – авось, станет желаннее, привычной дорогой направился на работу. Когда в голове ничего не осталось, кроме отчета, который нужно было написать вчера, увидел ее. Она шла впереди, метрах в семи.
Как она шла! Как женственны были ее движения, как уверены, как она поворачивала гордую головку, чтобы рассмотреть что-то заинтересовавшее! Я весь сам в себе и ней растворился – ничего в мире не осталось, кроме этой женщины и моего зрения! Но что это?! – вдруг испуганно екнуло сердце.
Я увидел небольшое белесое пятно на телесных ее колготках, чуть ниже подола.
Господи, это засохшая сперма, конечно, сперма! Она ночевала у своего растакого мужчины, и утром, расставаясь с ней в прихожей, он распалился, увидев ее другой, одевшейся не для него одного, но для других.
Распалился, увидев только что накрашенные губки и подведенные глаза, распалился, увидев ее в обворожительных туфельках на высоких каблучках! Распалился и овладел ею! Да, они целовались на прощанье, он, подожженный запахом ее кожи, загорелся и овладел ею сзади, овладел, задрав платье на голову, чтобы была видна ее беленькая спинка и жадно врезавшийся в нее бюстгальтер! А она стояла, опершись руками о дверь, стояла и стонала: – Не в меня, милый, не в меня!
И он кончил на ее чулки, потом она вытиралась платочком...
* * *
Бедное мое воображение! Брюки мои от него вздыбились, я сунул руку в карман, поднял член, поместил его под ремень и пошел, стараясь смотреть под ноги, пошел, желая лишь одного – скорее свернуть в узкий свой переулок, скорее спрятаться в нем, скорее избавиться от наваждения, скорее избавиться от этой женщины.
Но нет. Она, вернее, изящные ее остроносые туфельки, иногда попадавшие в поле моего зрения, пропуская поворот за поворотом, переход за переходом, продолжали идти моей дорогой. Когда в возбужденную мою голову пришло, что меня ведут, ведут в преисподнюю, я поднял глаза и увидел, что проводницы в ад впереди нет.
Нет, потому что она свернула в мой переулок.
– Господи, что происходит! – остановился я, пораженный молнией сверкнувшей мыслью, мыслью, что я и эта женщина связаны бесовской волей, волей, решившей материализовать фантазии, распалившие меня на эскалаторе. – Нет, это полная чепуха, просто совпали наши маршруты, ведь каждое утро вместе со мной от метро к зданию, в котором размещается мой офис, продвигается десяток людей, незаметных, не таких заметных, как она, и их я просто не замечаю, как они не замечают меня.
Я успокоился, но ненадолго – мои глаза, как я их не укрощал, вновь приклеились к моему наваждению. Господи, как сказочно она хороша! Наверное, так же была хороша египетская Клеопатра, за ночь с которой мужчины платили жизнями.
– За обладание же этой волшебной женщиной ты можешь заплатить пустяк – всего восемь лет общего режима. И это при худшем стечении обстоятельств, – шепнул бес из моего подсознания. – Всего восемь лет – и она твоя.
Реплика подсознания мне не понравилась – что ему тюрьма, всю жизнь в ней, то есть во мне, сидит? Я прикусил губу и в который уже раз решил не смотреть на свою беду. Но бес сделал очередной ход, и тут же послышался ее серебряный смех. Вскинув глаза, я увидел, что она стоит рядом с недурно одетым мужчиной средних лет, и тот, положив руку ей на талию, что-то счастливо произносит.
Налившись ревностью – она целовала его, это очевидно!!! – я постарался сделать вид, что меня заинтересовали объявления во множестве прикрепленные к подвернувшейся водосточной трубе. Я не видел букв, сами объявления расплылись шевелящимися серыми пятнами, сердце дико и неровно билось, стиснутые во злобе зубы грозили хрустнуть. А они шли по улице, держась за руки и говоря, как это здорово, что они встретились, что непременно как-нибудь надо посидеть в том кафе или еще где, вспомнить беспечное прошлое, и, может быть, что-то из него вернуть.
Я шел за ними напрягшейся тенью, шел, поочередно пронзая глазами ее шейку, его красивое гордое лицо и... пятно на чулке.
– Сука, сука, – стонал я беззвучно. – У нее еще чулки не просохли, а она.... Господи, как она хороша! И потому он от нее не отстанет, он привезет ее в свою холостяцкую квартиру, и после рюмочки коньяка она раздвинет ему ноги. Ему раздвинет, не мне, не мне!
Не мне. Мы столько времени рядом, столько времени идем в одном направлении, а она ни разу меня не заметила. Для нее такой я невидим, да, невидим. Для нее я не мужчина, не человек. А может, и в самом деле, я не человек?
Да, я – не человек, я дух, я злой дух, ее преследующий. Дух, который все повернет, так, как ему захочется, который сделает то, что хочет!
Нерушимая сила злом вошла в мою кровь – она ринулась по жилам – и я почувствовал себя нечеловеком, почувствовал себя маньяком, ужасным маньяком, за которым охотится весь свет, охотится, постоянно проигрывая, потому что завладевшая им страсть огромна.
* * *
На перекрестке они простились, договорившись, конечно, о встрече. Он, масляно глядя, задержал ее руку в своей, она чмокнула его в щеку, девчонкой перебежала улицу, и, размахивая сумочкой, легко пошла по скверу.
Пошла по дорожке, по которой я ходил десять раз в неделю. Пять раз туда, и пять обратно.
Меня передернуло, как будто что-то во мне переключилось. Что-то переключилось, и один человек стал другим. Если бы она не пошла по скверу, пошла другой дорогой, своей дорогой, я пришел бы ровно в десять в офис, заварил в своей кружке со львом – я Лев по гороскопу – крепкий чай, сел за компьютер и с головой ушел в никак не получавшийся отчет.
А так я стал другим. Все забылось – и однообразно серая жизнь, и служба, и воспитание, заставлявшее жить серой всеобщей жизнью, заставлявшее служить, служить, служить, чтобы покупать предметы и отношение.
Я двигался за ней и чувствовал, что разорву, наконец, в клочки этот свой предметный мирок неистовым взрывом страсти, годами заключенной. Способен разорвать. Способен разорвать его своим звериным рыком, криком и стенаниями жертвы, треском ткани ее тонких одежд, способен окрасить его алой кровью, белой обнаженной плотью, прекрасной и желанной, как свобода. Да, я это чувствовал, знал, но что-то во мне продолжало вяло сопротивляться, что-то потягивало детски назад.
Потягивало к безликой Тамаре, к компьютеру с Интернетом, вечным отчетам, что-то умоляло вернуться к пусть нормированной, стерилизованной, но такой привычной и предсказуемой жизни.
И я, ставший другим еще не вполне, но, тем не менее, уже по-новому злорадствуя, решил дать своей жертве, своей беззащитной мыши, последний шанс.
– Если она, перейдя скверик и дорогу за ним, пойдет мимо рыбного ресторанчика, пойдет, как я всегда иду, но потом свернет к гастроному, как большинство людей – то пусть. Я отпущу ее и пойду пить свой чай, и за счет адреналина, сейчас хлещущего через край, может быть, даже напишу отчет не к вечеру, но к обеду, чем заслужу похвалу начальства. Но если она пойдет дальше моей дорогой – я был уверен, что пойдет, и желчно засмеялся – если она пойдет к тем домам, между которыми глухая щель, скрытая снизу кустарником, то я что-нибудь придумаю, чтобы завлечь ее туда, завлечь и взять силой.
1 2 3