ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 




Сергей Александрович Абрамов
Человек со звезды



Сергей Абрамов

Человек со звезды

День какой-то сумасшедший выпал, заполошный прямо день, врагу злому не пожелаешь, всю дорогу – на ногах, на ногах, на ногах, а каблуки тонкие и восемь длинных сантиметров, ходули, конечно, но ходули обвальные, да плюс к тому почти задаром схалявила их Зойка, разве стольник – деньги по нынешним временам? Ой, нет, не деньги, считайте: пятерка – левак поутру, да еще за пятерку рожу скривит, гад; трояк – то, что зовется «шведский стол», хотя шведского там – только официант Свен, который вообще-то эстонец; сигареты у того же шведа недоделанного – еще десятку отдай, но это только для нее, для Зойки, – десятка, потому что она шведа сто раз от метра у себя в пенальчике прятала, отоспаться давала с большого бодуна, а для остального пипла сигаретки – по два червонца, какие ж бабки надо делать, чтобы пристойное курить!.. А поужинать? Если задерживаешься, если заезд большой – еще три чирика; три, да три, да три – будет дырка, а зарплата администраторская – кот наплакал, а пошлый зверь этот скуп на слезы, вот. Впрочем, Зойка на судьбу не в обиде, она ее себе сама выбирала, лелеяла. Грех плакаться, девушка она холостая, самостоятельная, буквально – сама стоит на красивых ногах, на обвальных каблуках, ни у кого помощи не просит и не станет. А кто говорит, что администраторы в отелях берут , плюньте тому в рожу: не про Зойку это тем более. Ладно, от конфет там, от цветов, от флакончика парфюма она не откажется, так ведь для себя же, а не на продажу, или передарить кому нужному – полезное дело, приятное настроение…
Да, ноги.
Ноги гудели часов с пяти, потому что привалили американы, человек шестьдесят, на выставку то ли компьютеров, то ли станков, а заказ был на сорок, куда, спрашивается, двадцать девать? В холлы на кресла?.. Говоров, умный, так и заявил: пусть ночку на креслах перекантуются, если не предупредили, наши люди ведь кантуются – и ничего, а у них, кстати, за бугром без предварительного заказа в приличный отель тоже гамузом не вселишься. Говорову славно: указание выдал, сел в «Волгу» и свалил на дачу. А старший администратор отдувайся. Жалко себя…
Жалко американов. Жалко девочек-регистраторш, которым приказано быть вежливыми и держать улыбку на взводе. Жалко борзых мальчиков из МИДа, которые на всех континентах голубой планеты талдычат про перестройку, которой нет альтернативы. И американам талдычат. Перестройка в державе, перестройка в отеле, двенадцатый этаж приговорили к перестройке, поставили на ремонт – подчистить, что загадили. Зойка бездомную американскую двадцатку – взвод? – уболтала, английский у Зойки легкий, активный , хотя и инязовского розлива, до семи и впрямь на креслах их продержала – «Zoya, darling, Zoya, excellent, what about little party tonight?», «Sure, quys, wait а little, you’ll get your lovely rooms and only after…» – а после семи, кроме нее, в отеле начальства нет, вот она своей хилой властью двадцатый-то этажик и распахни, благо ремонтный конь там еще валяться не начинал.
Но ноги!..
– Зоенька Александровна, – это Мария Ивановна, старшая в дежурной смене, лапочка сладкая, заботливая, – вы домой пойдете или здесь заночуете?
«Заночуете» – не шутка, не подхалимская ирония, у Зойки в пенальчике есть диван, на котором можно спать, на котором как раз и кемарил похмельно вышеупомянутый эстонский товарищ швед.
– Поужинаю и пойду.
Бог с ними, с деньгами, однова живем! – села в синем зале за служебный стол, взяла себе по-человечески , коньячку тоже, ела-пила, слушала вполуха, как еще не для публики – рано еще для публики! – тихонько стебали что-то свое и для себя ресторанные крутые лабухи, разомлела, разомлела и домой пошла.
– Спокойной ночи, девочки.
– Спокойной ночи, Зоя Александровна! – в один голос из-за стекла регистратуры, хор Пятницкого, блин…
Швейцар, сука старая, кадровый кагэбэшник из бывших, а теперь застрельщик перестройки и гласности, на собраниях рвет на груди ливрею, толкуя о нравственности, а сам без трех стольников домой не идет, увидел начальницу, Матросовым под фотоэлемент влез – двери перед ней раскрыл:
– Славно вам почивать, Зоя Александровна…
А шел бы ты… И такси тут как тут. Села на заднее сиденье, спросила:
– Ты что, на прикорме у швейцара?
Морда наглая, кулак – с голову пионера, ржет:
– Двое детишек, Зоя Александровна, все, замечу, кушать хотят, оглоеды.
– Откуда ты меня знаешь? Что-то я тебя не помню…
– Где вам всех упомнить! А мы вас знать должны …
Ну, должны – и хрен с вами, знайте. Закрыла глаза, попыталась подремать – дорога до Марьиной рощи недлинная, но хоть десять минут, хоть пять… А ноги гудят, как провода под током. Все, завязали: на службе – без каблуков, форма одежды летняя, парадная: кроссовки, шорты, майка, в руке серп, в другой – молот…
– Куда ты меня везешь, ласковый?
– Домой, куда…
– А где мой дом?
– С утра в Марьиной роще был. Девятый проезд, так?
– Ну ты жох! А ключа от моей квартиры у тебя нет?
– Ключа нет… – вроде даже обиделся. И сухо: – А все знать – работа требует.
Странная работа. Может, он из кагэбэ?.. Да хоть из цэрэу, лишь бы довез.
Довез.
С моста развернулись через сплошную осевую, въехали в черный Девятый проезд и встали.
– Дальше, пардон, некуда, Зоя Александровна, у меня не танк.
Открыла глаза – вот тебе здрасьте: за день все перекопали, ограду поставили, а на нее – красный фонарь. Кстати, почему красный? Какие такие аналогии имеют место?.. Впрочем, вопрос праздный, бессмысленный, скорее домой, скорее – в койку.
– Может, проводить? – Большого рвения в голосе таксиста не наблюдалось.
– Обойдусь.
– Ну, как знаете… – А сдачи с трояка не дал, вонючка.
На каблуках по таким рытвинам – туфель не жалеть, а Зойка жалела, туфелек у нее – по счету. Сняла, в полиэтиленовый пакет сунула, пошла босиком, пошла своим тридцать пятым номером по сухой земле, по теплой и рассыпчатой марьинорощинской почве, как по летнему полю, как где-нибудь у сестры в деревне Сафарино по Ярославке, а если зажмурить глаза, то и вовсе как в дальнем-предальнем детстве, когда вообще никаких туфель у Зойки не наличествовало. Однако глаза легко было и не зажмуривать: мгла в Девятом проезде, повторим, стояла египетская, а свет из окон дорогу не слишком освещал. Осень. Двадцать один час с копейками, а темно, как в полночь. Зойка миновала первую девятиэтажку, подгребала уже ко второй, к родимой, как из темноты, из-под еле видного тополя услыхала длинный и явно больной стон.
Ей бы опрометью – мимо, в подъезд под кодом, а она, дура, встала и стоит, как неизвестная ей жена неизвестного ей Лота.
– Кто здесь?
Стон повторился, но тише, приглушеннее, словно Существо – кто там? человек? зверь? не видать – понемногу слабело, отходя, быть может, в мир иной. Это что же такое я здесь стою, не шибко грамотно, зато взволнованно подумала Зойка. Она уронила – именно так: пальцы разжала и уронила – на асфальт пакет со сторублевыми баретками и сумку с документами, деньгами, всякими причиндалами для марафета, она уже не думала, не помнила ни о туфлях, ни о малых деньгах в сумке, она, человек действия, для оного освободила руки и шагнула к тополю – из темноты, значит, в темноту.
Маленькое отступление, чтобы чуть-чуть перевести дух.
Зойка, Зоя Александровна, была, как вы просекли, женщиной решительной, не страшащейся возможно нежелательных последствий своих неосторожных шагов. Неженских шагов. Что может, к примеру, повлечь за собой история с малозаконным вселением американских соратников по технической революции в приготовленные к плановому ремонту номера? Выговорешник? Лишение квартальной премии? Временное понижение в чине? Да что бы ни повлекло, Зойке на это начхать: дело сделано, доброе дело, люди спят в постелях, а не в креслах, это – главное, остальное – фуфло. Дальше. Что стрясется, если под означенным тополем лежит… ну кто?.. пьянь?.. убивец?.. насильник-извращенец?.. Что-нибудь, конечно, стрясется, факт. А если не пьянь, не убивец, не насильник? Если там человек концы отбрасывает и одна только Зойка, одна в целом мире – ну нет кругом ни души! – может накрутить «ноль три» и вызвать спасение?..
Людей, способных на поступок, – не на подвиг, нет, на обыкновенный человеческий поступок, не влезающий в рамки всякого рода умных инструкций и правил! – в нашей державе с гулькин нос. С безоблачного детства, с яслей и детсадов всех стригут под одну гребенку, учат не высовываться, не лезть в пекло поперек батьки, а сам батька тоже в пекло не рвется, подавая растущей смене наглядный урок осторожности. Никто не хочет принимать решения сразу . Любимые аргументы: надо подумать, посоветоваться, желательно – с народом. Или так: надо создать комиссию по изучению того-то и сего-то, комиссия изучит и доложит – опять же народу. А если ситуация требует немедленных действий? Если завтра, через час, через секунду будет поздно?..
Хотя, хотя… Немедленные действия мы тоже проходили, и ни к чему толковому они не приводили. Наоборот. Это объяснимо: нежелание принимать экспресс-решение логично рождает неумение его принимать. Опять-таки никто и не умеет…
Ладно, туманные аналогии – побоку. Эдак мы часом в высокие государственные сферы залетим, а при чем они здесь, в Девятом проезде Марьиной рощи? Кесарю – кесарево, а Зойке, выходит, – Зойкино…
Под тополем прямо на мать – сыре – земле полулежал, подперев спиной дерево, какой-то мужичок. Старый или молодой – Зойка не рассмотрела, да не очень-то и рассматривала. Села на корточки, спросила деловито:
– Что стряслось? Пережрал, болезный?
Болезный взглянул на Зойку долгим, как писали в старых романах, взглядом. Странная штука: темнота темнотой, а Зойка резко увидела глаза, будто подсветили их изнутри невесть как, или – что реальнее! – отразилось в них чье-то кухонное окно на первом этаже Зойкиной «башни». И явилось оттуда – из глаз, конечно, а не из окна – эдакое настороженное ожидание. Кого? Чего?..
– Что молчишь? – Зойка не оставила привычно-фамильярный тон, коим вела беседы с многочисленными алкашами из отельной обслуги, хотя и понимала, что болезному худо: то ли сердце прижало, то ли почки, то ли печень, то ли селезенку скрутил летучий приступ, бывает. Но тон сей для Зойки был некой защитной реакцией от разных «вдруг»: мужик все-таки, существо непредсказуемое. Может, придуривается?.. Пусть решит, что перед ним рядовая хабалка из овощного, которая – в факте посягательств на честь запросто врежет по вышеуказанным внутренним органам. – «Скорую» тебе позвать, а, милый?..
Мужик разлепил губы и вроде что-то вякнул.
– Чего-чего? – Ничего, пардон, за дурную рифму, не поняла Зойка и бесстрашно наклонилась над мужиком. – Повтори…
Скорее догадалась, чем услышала:
– Идите… Я полежу…
– Во блин! – изумилась хабалка из овощного. – Полежит он… А помрешь?.. Я, выходит, виноватая буду.
– Я полежу… – через силу повторил мужик и – вот странность-то! – чуть растянул губы вроде в улыбке.
Вроде, значит, улыбнулся он, и Зойка увидела: мужик нестарый, лет, может, сорока, рано такому под тополями концы отбрасывать. Улыбка и решила дело: насильник и убивец, по мнению Зойки, улыбаться жертве не станет.
Сидеть на корточках было неудобно, да и напомним: ноги у Зойки гудели по-прежнему. Она подтянула юбку и бухнулась на колени.
– Видишь, я перед тобой на коленях стою. А ты лежишь. Погано… Почему «скорой» не хочешь? Боишься – упекут? Ну, давай я твоим домашним звякну. Давай телефон. – Все еще хабалка, все еще Художественный театр.
– Нет, – выдохнул мужик.
– Телефона?
– Дома…
– Бомж, что ли? – удивилась Зойка.
Нет, на бомжа мужик не гляделся. Ну ковбоечка, ну джинсы, ну сандалии все хоть и отечественной постройки, однако аккуратное. Провела ладонью по щеке: явно брился с утра, явно. Где, как не дома?
– Приезжий? – новый вопрос задала, потому что на бомжа мужик не среагировал.
– Вроде…
Вот ведь идиотская ситуевина! Поздний вечер, глухая улица, мужик помирает, а Зойка стоит перед ним на красивых – подчеркнем лишний раз коленях и пытает биографию по пунктам стандартной отельной анкеты.

Это ознакомительный отрывок книги. Данная книга защищена авторским правом. Для получения полной версии книги обратитесь к нашему партнеру - распространителю легального контента "ЛитРес":


1 2

загрузка...