ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Я часто думал, не было ли моим долгом рассказать все, ведь я судья. Но в конце концов это было так давно, и, кажется, его жизнь имеет большую ценность, чем смерть, потому что он – замечательный доктор и сделал очень много хорошего.
– Это… это доктор Хитровэн? – тихо спросила Хейзел.
Кузнец кивнул.
– Ну что ж, думаю, нам пора вернуться в дом, – сказал мастер Натаниэль. – Нам еще предстоит одно дело, – и, понизив голос, добавил: – Боюсь, не очень приятное дело.
– Ваша милость хочет состричь коготки у кошки? – с недобрым смешком спросил кузнец. – Не могу и представить себе дела противнее. У этой кошки ох какие острые коготки!
Когда они шли в дом, батрак прошептал Хейзел:
– Извините, мисс, значит, хозяйка убила своего мужа? В деревне всегда говорили об этом, но…
– Не надо, Бен, не надо! Я не выдержу этих разговоров, – вздрогнув, воскликнула Хейзел.
Придя в дом, она убежала к себе в спальню и заперлась.
Бена отправили за веревкой, а мастер Натаниэль и кузнец, сильно проголодавшись от пережитых волнений, стали искать чего-нибудь поесть.
Вдруг они услышали с порога:
– Могу я спросить, что вы ищете у меня в кладовой, джентльмены?
Это была вдова. В первую очередь она внимательно оглядела мастера Натаниэля: немного бледный, глаза запали, но живой и здоровый, как ни в чем не бывало. Потом она перевела взгляд на Питера Гороха. В этот момент пришел Бен с веревкой. Мастер Натаниэль толкнул судью в бок, и тот, прочистив горло, объявил лишенным всякой выразительности голосом волю Закона.
– Клементина Бормоти! Именем государства Доримар, чтобы мертвые, живые и те, кто еще не родились, могли спать спокойно в своих могилах, постелях и утробах, вы арестованы за убийство вашего, ныне покойного, мужа Иеремии Бормоти.
Она смертельно побледнела и несколько секунд смотрела на них, не произнося ни слова. Потом презрительно засмеялась:
– Это твоя новая шутка, Питер Горох? Меня уже обвиняли в этом, как тебе хорошо известно, и оправдали с поздравлениями судьи, а это все равно что извинения. Правосудию, видно, совсем нечего делать в Лебеди, если ты не мог придумать ничего лучше, чем прийти и пугать бедную женщину в ее доме какими-то старыми злобными россказнями, которые были отвергнуты раз и навсегда почти сорок лет назад. Мой бедный муж спокойно умер в своей постели, надеюсь, и тебя ждет такой же конец. А ты, должно быть, ничего не смыслишь в законах, Питер, если не знаешь, что нельзя судить человека дважды за одно и то же преступление.
Тут мастер Натаниэль выступил вперед.
– Вас судили, – спокойно произнес он, – за отравление мужа соком ивы. На этот раз вас будут судить за отравление его ягодами милосердной смерти. Сегодня вечером мертвец заговорил.
Она дико закричала. Ее крик был слышен и наверху, в комнате Хейзел, отчего та забралась в постель и укрылась с головой одеялом, как во время грозы.
Мастер Натаниэль сделал знак Бену, который, улыбаясь до ушей, что свойственно всем крестьянам, когда они присутствуют при мучительных или вызывающих неловкость сценах, подошел к своей хозяйке с мотком веревки. Но, чтобы связать ее, понадобилась помощь и кузнеца, и мастера Натаниэля, потому что она сопротивлялась, как дикая кошка, кусалась и царапалась.
Когда наконец ей крепко связали руки, мастер Натаниэль сказал:
– Пора предоставить слово главному обвинителю.
Вдову утомила борьба, и вместо ответа она только бросила на него уничтожающий взгляд. Мастер Натаниэль достал и прочел ей письмо Иеремии Бормоти.
– А теперь, – сказал он, глядя на вдову с любопытством, – я могу сказать вам, кто дал мне этот ключ, без которого я никогда не смог бы найти письмо. Это – старик, которого вы знаете, его зовут Портунус.
Ее лицо побледнело и стало похожим на лицо самой смерти, и она воскликнула:
– Я давно догадывалась, кто это, и всегда боялась, что он может привести меня к погибели.
Ее голос зазвенел. Полными ужаса глазами она уставилась в одну точку, словно перед ней возникло какое-то отвратительное видение.
– Молчальники! – вопила она. – Немые, обретшие язык! Неподвижные, которые могут ударить! Я кормила и лелеяла. Портунуса, словно раненую птицу. Но можно ли ждать благодарности от мертвых?
– Если старый Портунус – тот, за кого вы его принимаете, то я не вижу повода для благодарности, – сухо заметил мастер Натаниэль. – Он отомстил вам и вашему соучастнику.
– Моему соучастнику?
– Да, Эндимиону Хитровэну.
– О, Хитровэну! – и она презрительно рассмеялась. – Кое-кто поважнее Эндимиона Хитровэна приговорил фермера Бормоти к смерти.
– В самом деле?
– Да. Тот, кто не знает добра и зла!
– Кого вы имеете в виду?
Вдова Бормоти снова презрительно рассмеялась.
– Вам я не собираюсь его называть. Но успокойтесь, его нельзя вызвать на суд Закона.
Она пристально посмотрела на мастера Натаниэля и резко спросила:
– Кто вы?
– Меня зовут Натаниэль Шантиклер.
– Я так и думала! – сказала она с торжеством. – У меня не было уверенности, но я решила, что ничем не рискую. Ваша жизнь здесь, кажется, была полна очарования.
– Это намек на то, как любезно вы позаботились обо мне, поставив милую смертоносную печурку ко мне в комнату, чтобы я не мерз, а?
– Да, именно, – нагло ответила она. Неописуемая злоба исказила ее лицо и, улыбнувшись недоброй улыбкой, она сказала:
– Вы выдали себя, не подозревая об этом, за обедом.
– В самом деле? Могу я узнать, каким же образом?
Сначала она не отвечала, а только смотрела на него с каким-то злорадным вожделением, как кошка может смотреть на пойманную мышь. Потом медленно произнесла:
– Чепухой, которую вы наплели о жизни Ранульфа в Лунотравье. Вашего сына нет в Лунотравье, никогда не было и никогда не будет.
– Что вы имеете в виду? – встревожился мастер Натаниэль.
– Что я имею в виду? – повторила она с резким торжествующим смешком. – Я имею в виду, что ночью, тридцать первого октября, когда Молчальники возвращаются, он услышал зов герцога Обри и последовал за ним через горы.
– Женщина… говори… или… – Вены на висках у мастера Натаниэля вздулись, во рту пересохло.
Вдова Бормоти засмеялась еще громче.
– Вы никогда больше не увидите своего сына! – глумилась она. – Юный Ранульф Шантиклер отбыл туда, откуда никто еще не возвращался.
Ни на мгновение он не сомневался в правдивости ее слов. Перед его внутренним взором вспыхнула картинка, которую он видел в рисунке потолка перед тем, как потерял сознание: Ранульф плачет среди полей левкоев.
Его захлестнула волна бессильной нежности. И рядом с мучительной болью, никоим образом не уменьшая ее, появилось чувство облегчения: напряжение ослабло, и человек может сказать: «Вот и свершилось». Он посмотрел на вдову без всякого выражения и глухо произнес:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69