ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Так же как и мучительный вопрос: с кем все-таки удрала Элен? Последний встал ребром, когда Эрнст спросил:
– Как по-твоему, с кем уехала Элен?
– Ты хочешь сказать, что у тебя есть какие-то предположения? Я не представляю…
– Я спрашиваю твое мнение. Ты эксперт в таких делах. Знаешь, Роджер, откровенно говоря, я удивляюсь, что этого не произошло раньше. Я женился на очень привлекательной женщине. Нечего и говорить, что вокруг нее давно уже постоянно кто-нибудь увивался. Я не высказывал никакого возмущения по этому поводу, и между нами никогда не возникало никаких трений. А если она предпочла провести сегодняшний день в постели с кем-нибудь из своих случайных знакомых, я считаю, это ее дело.
– Не говори так, я думаю, что она никогда…
– Роджер, пожалуйста. – Эрнст улыбнулся так, что улыбка вежливого недоверия тут же сползла с лица Роджера. – Я знаю, у нее есть своя жизнь, о которой она мне ничего не рассказывает. Знаешь, это участь каждого женатого мужчины, – ну конечно знаешь (пожалуйста, извини меня), поскольку сам женат. Должен признаться, что я не вполне понимаю, почему ее привлекают мужчины. Согласен, она очень страстная женщина. А у всех нас есть свои, присущие только нам причуды, особенно в том, что касается секса. И потом, Элен обладает очень чуткой и отзывчивой душой. Это просто смешно, но мужики, которых она выбирает, такие всегда… Скажем так, ни один из них не представлял и малейшей угрозы нашему долгому и прочному браку. До настоящего времени. Сейчас в ее поведении появилось что-то такое, что, должен признаться, вызывает у меня опасения. Я чувствую эту угрозу. Иначе я и не подумал бы беспокоить тебя и рассказывать о своих неприятностях. Я очень признателен тебе за то, что ты все бросил и тут же приехал. Но раз уж ты здесь, я должен узнать, что ты обо всем этом думаешь. Кто, по твоему мнению, наиболее вероятный кандидат? Ты наверняка что-нибудь можешь сказать на этот счет.
– Ирвин Мечер, – ответил Роджер.
– То же самое я сказал себе. Он здесь ошивался несколько последних вечеров. Я не выставил его, поскольку он умный и компанейский молодой человек, к тому же я считал, что он совершенно не во вкусе Элен. Кстати, я по-прежнему так считаю. Странно… Знаешь, Роджер, в первый момент, как я понял, что она ушла, я, грешным делом, подумал на тебя. Но потом решил, что этого не может быть. Ладно, я думаю, нам надо просто подождать. У меня такое чувство, что утром, возможно, мы услышим какие-то новости. Извини, я оставлю тебя на минуту. Посмотрю, как Артур, не нужно ли ему чего. – Он оттолкнулся от дивана и медленно заковылял из комнаты.
Роджер попытался собраться с мыслями, однако не слишком преуспел. Чересчур велики и утомительны были эмоциональный стресс и попытки подавить в себе жгучее любопытство, мучившее его больше часа по приезде сюда, поскольку по телефону Эрнст не сообщил никаких подробностей. Как легко можно было предположить, Артур не думал засыпать и забросал отца вопросами о маминой тете из Цинциннати, да полетела ли мамочка туда на реактивном самолете, и бесконечным множеством других. Неудивительно, что в детстве люди столь несносны.
Но раздражение от присутствия Артура – его громкий голос непрестанно слышался даже здесь, в гостиной, – было несравнимо с той мукой, которую в нем вызывали мысли о Элен. Все в нем взывало к тому, чтобы обдумать и организовать западню Мечеру, заманить его в нее и покарать. Но едва Роджер принимался думать об этом, как неизменно вспоминал какой-нибудь эпизод с Элен. Нет, так у него ничего не получится, пришел он к выводу, надо убираться из этого дома.
Наконец Эрнст возвратился, цокая гипсовой ногой по кафельному полу.
– Давай еще выпьем, Роджер. Сегодня мне хочется напиться. Напьемся на пару, а?
– Я бы с удовольствием, да, к сожалению, времени нет, успею выпить с тобой только по одной. Скоро нужно возвращаться в Нью-Йорк. Поезд…
– Зачем тебе возвращаться? Я надеялся, что ты, как друг семьи, останешься, поддержишь меня. Надеялся, что ты переночуешь у меня.
– Увы, об этом не может быть и речи. Завтра с утра мне первым делом надо быть в Нью-Хейвене. Очень жаль, но ничего не поделаешь.
– Раз так, налей хоть себе, выпей на дорожку. А пока будешь пить не спеша, я успею надраться.
Роджер налил себе и стоял, глядя в стакан. Потом задумчиво сказал:
– Интересно, куда они уехали.
– В Нью-Йорк, без всякого сомнения. Элен любит Нью-Йорк. Она всегда пристает ко мне, чтобы я свозил ее туда послушать аутентичный джаз. Говорит, что если брать джаз, то в Скандинавии он довольно интересен, но не аутентичен. Должен признаться, сам я в таких вещах не разбираюсь.
– Я тоже, слава Богу, не разбираюсь. Она хорошо знает Нью-Йорк?
– Жить она там никогда не жила.
– У нее там есть друзья?
– Если и есть, то я об этом не знаю. Да они, должно быть, укрылись в какой-нибудь гостинице.
– Так ты даже не имеешь представления, где они все-таки могут быть?
– Нет, не представляю, а если бы и представлял… – Эрнст замолчал, улыбаясь и хмурясь одновременно. – Это как зараза, ты не находишь?
– Ты это о чем?
– О том, что американец говорит, например, «представляю», тогда как англичанин – «имею представление». Как если бы американцы относились к обладанию как к действию, когда для англичанина – это состояние, условие. Я связываю это с тем, что американец чаще предпочитает слово «это, этот», а британец – «то, тот». Таким образом, когда американец говорит «я делаю это», показывая важность действия по отношению к объекту, присутствующему здесь и сейчас, англичанин почти обязательно скажет «я имею то-то», демонстрируя тем самым важность для него состояния, условия, которое не требует от него действия и связано с объектом, могущим находиться в неком пространственном и временном удалении. Цель американца – доллар; цель британца – империя. Замечательно, как в этих выражениях обнажаются, выступают на поверхность скрытые исходные посылы и цели культуры. Замечательно, но не удивительно. Язык – самый чуткий социальный инструмент.
– Ты прав, – сказал Роджер. – Мне придется взять такси, иначе я пропущу свой поезд.
Он велел шоферу ехать не на станцию, а к главному входу Будвайзерского колледжа. Там, как пародия на оксфордского швейцара, его встретил у дверей скучающий человек, одетый в полицейскую форму. «Пильзнер, тридцать три, – ответил он на вопрос Роджера. – Это в первом корпусе».
Первый корпус находился в четырехугольном готического стиля здании цвета слоновой кости. Памятная доска на часовне с выступающими контрфорсами и высовывающимися там и сям горгульями гордо гласила: A.D.MCMXXIX. В поисках нужной двери Роджер заглянул в арку, копию кембриджских Врат Добродетели, и сквозь нее во дворе здания увидел огромную коробку из стекла и бетона, словно бы перенесенную сюда из деловых кварталов Манхэттена.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51