ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Шестнадцатитысячное войско его, состоящее из дружин, охочих людей народного ополчения, владычного полка и полка, собранного в волостях – от четырехсот один вой, – двинулось пеше, конно и на ладьях к чудской земле. Впереди сторожа, затем рать и наконец обозы с кормом и доспехами. Где надо, прокладывали мосты и гати; останавливаясь на отдых, окапывались, расставляли вокруг повозки, и неутомимый Мстислав по нескольку раз за ночь объезжал посты, наказывал нерадивых.
Как-то на рассвете, когда сонная одурь валит даже самых крепких, он обнаружил прикорнувшего лучника Панфилку, что поставлен был стеречь обоз. Задрожав от бешенства, князь, не слезая с коня, стал плетью стегать оторопелого Панфилку:
– Будешь, холоп, службу нести как след? Будешь, голь поганая?
Рот его дергался, глаза побелели.
Кулотка проснулся от криков. Увидя окровавленное лицо лучника, подскочил к князю и, не думая, что делает, поддаваясь только чувству возмущения, рывком стянул Мстислава с коня, прохрипел:
– Пришибу! Думаешь, как князь, так те честь новгородска ни во что? Бей своих дружинников!
Рядом с Кулоткой выросли еще несколько бородатых воев с рогатинами.
– Полегче, – раздался сиплый голос одного из них.
Мстислав, опомнившись и зная, что с новгородцами шутки плохи, процедил свирепо:
– Одна кость! – Вскочил на коня и ускакал.
Оставшиеся молчали. У них уже отлегло от сердца, и они теперь чувствовали неловкость, что были так непочтительны к своему начальнику: чуть, грешным делом, не намяли ему бока.
– Строгонек! – снисходительно сказал наконец невысокий большелобый кузнец Есип, глядя в сторону исчезнувшего князя и виновато почесывая затылок.
– Службу любит, сильный сокол, – произнес тот же сиплый голос, что еще недавно предупреждал князя с угрозой: «Полегче».
«Сильным соколом» называли Мстислава заглазно, гордясь его смелостью.
Кулотка, вдруг снова рассвирепев, набросился на Панфилку:
– Ты чо, хухря, воевать пошел аль пузо чесать?
Он в сердцах огрел Панфилку кулаком по шее, плюнул и отправился досыпать.
На третий день пути добыли вести: из города Киремпе, в верховьях рек Остры и Супоя, вышел две дневки назад обоз меченосцев. Мстислав наградил гонца и тотчас собрал сотских:
– Объявите охочим людям: кто со мной пойдет обоз перехватить?
Пожилой сотский Агафон заикнулся было:
– Негоже те, князь, самому ввязываться, чай, помоложе есть…
Мстислав гневно сверкнул глазами:
– То мне судить! Охотников пришлите к вечеру. Пусть головы окрутят убрусами, чтоб отличать своих в ночи.
Оставшись один, он продолжал обдумывать план ночного налета. Эту пусть маленькую, но дерзкую победу надо одержать во что бы то ни стало, тогда уверятся новгородцы в силе своей, взыграет в них боевой дух.
…Кто знает, что померещилось рыцарям, когда ночью обрушились на них со свистом и гиком дьяволы в белых арабских чалмах.
Успех превзошел самые смелые ожидания новгородцев. Одних только коней они захватили семьсот, перебили немало врагов, а в обозе у них обнаружили оковы, которые те везли для будущих пленных. Кулотка, потрясая связками оков, кричал восторженно:
– Рыли яму, да сами ввалились!
Ободренные первым успехом, новгородцы двинулись дальше, к реке Эмбах, где меж озер Чудским и Барца шли бои эстов с рыцарями за крепость Отепя.
Тимофей оказался в одном десятке с Кулоткой и очень был этому рад. Они вместе участвовали в ночном налете на обоз, достали себе доспехи, коней. На Кулотке была сейчас кольчуга, в руках – топор, у бедра – меч: не успел положить свое снаряжение в обоз. И топор и меч Кулотки казались игрушечными, не по росту его, Тимофей нет-нет да и поглядывал на своего нового друга, невольно улыбаясь.
– Ну чего смеешься, тараканий богатырь? – делая вид, что сердится, спросил наконец Кулотка и ладонью слегка ударил по верхушке Тимофеева шлема.
Тимофей зашатался в седле.
Лаврентий тоже был среди ополченцев (Незда послал его, заботясь о своем имени), ехал, уныло свесив голову.
Покачиваясь в седле, Кулотка развлекал воев:
– Ночь-то темна, кобыла черна, еду-еду да пощупываю – тут ли она, везет ли меня?
Вои хохочут:
– Не поперхнется!
– Как бродом идет…
– Верно сказываю, – сохраняя серьезность, продолжает Кулотка. – А то, робятки, еще вспомнил: стою я ономедни возле башни Детинца, ан женка Марфутка на возу едет, разогналась – хочет башню сбить. Я гляжу: куда башня полетит?
Новый взрыв хохота встречает и эту шутку.
– Ври, браток, да откусывай! – задорно прокричал Кулотке юнец с лицом, обросшим первым пушком. – Тебя послухать: на вербе груша!
Кулотка повел бровью в его сторону:
– Тож мне – браток! Ближняя родня – на одном солнышке онучи сушили! – И с серьезным видом, словно только что вспомнил наконец, где видел юнца, добавил: – Да это ты через забор козу пряниками кормил: думал, что девка?
…К Отепя, где на высоком холме с крутыми склонами засели рыцари, подошли в сумерках и обложили крепость со всех сторон полками.
Потекли ратные дни осады.
Одна сотня строила башни из бревен, другая неутомимо вела подкопы. Осажденные перехватывали подкопы встречными рвами.
На четвертый день осады рыцари прислали новгородцам записку на стреле: «Вам ли, свиньям, победить медведя? Пьет он воду из Двины, скоро напьется из Волхова».
Мстислав, прочитав это послание, заскрежетал зубами.
– Из Волхова воды не выпить, в Новгороде людей не выбить! – гневно сказал он и пошел к сотне, что возводила осадные башни: приказал строить и ночью.
На десятый день осады новгородцы подкатили башни к стенам крепости и из камнеметов стали бросать такие камни, что их едва поднимали четверо воинов.
Осажденные с вала скатывали огненные колеса, норовя попасть в башни. Отряду новгородских смельчаков удалось поджечь мост возле крепостных ворот. Тогда тевтоны прислали Мстиславу в знак перемирия копье; ожидая подкрепления, повели переговоры, стараясь затянуть их и выиграть время. Новгородцы доверчиво поддались на эту хитрость; когда же увидели вдали рыцарское подкрепление, оставили часть своих войск для продолжения осады, а остальных повернули лицом к пришельцам.
Подоспел и шеститысячный отряд эстов, влившийся в новгородское войско.
Наступила тревожная ночь. Каждому было ясно, что завтра – смертный бой, и та обманчивая тишина, что притаилась сейчас вокруг, делала предстоящее словно еще неизбежнее.
Кулотка и Тимофей, разбросав руки, лежали навзничь на заросшей ольхой и пахучими кукушкиными слезами лядине, вырубленной в лесу для посева. Не спалось. Июньские звезды помигивали в темном высоком небе. Зеленоватые искры светляков казались отражением звезд. От земли исходила теплая сырость, пахло лесной прелью. Временами где-то совсем близко тоскливо кричала выпелица, шелестел крыльями полуночник-козодой. Собственно, тишины не было. Лес жил своей особой, ночной жизнью, наполненной вкрадчивыми шорохами, неожиданными звериными вскриками, писком летучих мышей, грузной медвежьей поступью, мельканием бабочек-совок, и человек здесь казался лишним и ненужным.
– Почему это, – шепотом спросил Кулотка, с трудом сдерживая готовый прорваться бас, – сначала блескавица бывает, а потом гром?
Кулотка, как и большинство новгородцев, цокал, и поэтому у него получалось «поцему».
Тимофей повернулся лицом к Кулотке, оперся головой на руку.
– Да ведь, коли дровосек вдали древо рубит, мы прежде зрим, как он замахивается, а следом стук слышим. Видно, стуку и грому тоже время надобно добежать до нас. Сначала Илья Пророк копье мечет, потом колесница его грохочет…
– Истинно! – радуется Кулотка. – Голова ж у тебя! – восхищенно говорит он.
– Как у всех! Вот возвратимся домой, я те грамоте обучу…
– Не-ет, куда мне! – беспечно тряхнул кудрями Кулотка. – Борода выросла, а ума не вынесла… У меня, окромя вот этого, – он поднял огромные, как кувалды, кулаки, – ничего нет. Не по моей головушке вся сия премудрая хитрость. Вот если те понадобится хрящики кому обломать, тут Кулотка первый человек!
Они снова умолкли. Тонко зудели комары, за бугром надрывались лягушки, от звездного Лося, стоящего головой на восток, отделилось и упало копытце.
– Ты о чем сейчас помыслил? – спросил Тимофей, продолжая смотреть в темень, где исчезла звезда.
– Да так… – вздохнул Кулотка.
Он постеснялся признаться, что думал о маленькой своей невесте Настеньке. Она одна умела и укротить его буйство, и нашептать такое, от чего сладко щемило сердце. Кулотка любил, взяв осторожно в свою ладонь крохотную руку девушки, нежно гладить ее и шептать бессвязные слова, такие непохожие на те, что говорил он обычно.
– А я… об одной… – тихо начал Тимофей. – Так она мне дорога и мила. Неужто не увижу боле?
Кулотка, словно стряхивая с себя наваждение, грубо расхохотался:
– Неча нам нюни распускать!
Тимофей насупился и умолк.
…На рассвете войска выстроились друг против друга. Тускло блестели новгородские шеломы с шишаками, трепетали разноцветные стяги на копьях – у каждой сотни свой цвет. «Чело» – головной полк – Мстислав выдвинул, а «крыльям» приказал ждать сигнала.
Впереди немецких рядов гарцевали на конях командоры. Влажный ветер, налетая порывами, рвал их белоснежные плащи с нашитыми красными мечами и крестами, и чудилось, бьют крыльями хищные окровавленные птицы.
Тимофей, в шеломе с бармицей, прикрывающей затылок, напряженно вглядывался в неприятельское войско.
Все было необычно в это утро: и словно вздрагивающая пугливо земля, и чужое, суровое небо. Казалось бы, знакомо начинался рассвет – алыми волнами, голубыми разводами. Но к алому цвету примешивался свинец, а голубой был замутнен. И хмурый лес, виднеющийся вдали, темнел неприветливо и мрачно.
Тимофей снова подумал о возможной гибели своей и не поверил в нее, не смог представить, что мир останется, а он исчезнет.
Сбросив с головы шелом, отчего буйный чуб заиграл по ветру, на середину темно-бурого поля выехал Кулотка, оглядел неприятелей синими, охмелевшими от бесстрашия глазами, крикнул с издевкой:
– Кто, храбрецы, на левую руку пойдет? Ай животы свело?!
От вражьего стана отделился всадник. Грудь его облегали латы. Кольчужные чулки, наплечники и наколенники довершали снаряжение. Выл он так же высок, как Кулотка, и тоже для чего-то снял шлем. Льняные волосы обрамляли иссиня-бледное продолговатое лицо с тяжелым подбородком.
Рыцарь разгорячил коня и с копьем наперевес, держа его левой рукой спереди, а правой сзади и не выпуская повода, устремился на Кулотку. Вот он все ближе, ближе… Кулотка крутнул своего коня, сверкнул топор на длинной рукояти и, вонзившись в древко копья, перерубил его.
Войска вздрогнули и, напружинясь, замерли. Немец рванул меч из ножен. В то же мгновение Кулотка левой рукой с силой запустил во всадника боевую гирю, и она сбила его с коня. Падая, рыцарь придавил меч своим телом, и он глубоко вошел в землю. Но, не растерявшись, немец выдернул из-за пояса длинный кинжал шириной в ладонь и подсек им сухожилия коня Кулотки. Конь повалился, а Кулотка перелетел через его голову. Вскочив, он выхватил секиру.
Некоторое время Кулотка и его противник кружили, словно каждый выискивал уязвимое место у другого. Но вот рыцарь молниеносным движением полоснул Кулотку кинжалом по лбу. Тот, немного отступив, с размаху опустил секиру на голову врага.
Обтерев рукавом кровь с лица и сверкнув бешеными глазами, крикнул:
– Давай, медведи, скорей замену! Кулотке некогда!
Новгородское войско загрохотало, заулюлюкало, а рыцарское, глухо рыча, двинулось вперед.
Воинственно заиграли новгородские трубы, забили бубны, захлебнулись пронзительно-тонко переливчатые свирели. Ощетинились копья, замерли стрелы на дрожащей, до отказа натянутой тетиве, сулицы, занесенные для броска, нетерпеливо ждали своего полета.
– Вперед, за честь новгородску!
– Вперед, храбры!
Из-за леса выползла черно-сизая туча, подбитая золотом.
Начинался бой.
Ложно отступая, Мстислав втянул основные силы рыцарей в лес. И хотя немцы дрались отчаянно, преимущества оказались на стороне новгородцев – в своих легких доспехах они могли ловчее изворачиваться на узких просеках, быстрее передвигаться.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

загрузка...