ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 



Аннотация
В произведениях Алишера Навои тюркский стих достиг вершин художественности, — его газели отличает филигранная обработка, виртуозная инструментовка, семантическая игра, свежесть метафор.
Газели

То море плещет, ценный дар скрывая,
Все капли в нем — как бы вода живая.
Его равняют с царскою казной,
«Сокровищницей мыслей» называя.

Газели
Часть 1.

Ее краса — диван стихов, в нем брови в первый стих слились,
Писец судьбы предначертал им полустишьями срастись.
Был так жесток весенний град ее небесной красоты,
Как будто самоцветы звезд небесная низвергла высь.
От стонов огненных моих все горло сожжено до уст:
Когда из уст не звук, а стон услышишь, сердце, — не сердись.
Потоки слез моих — как кровь, не утихают ни на миг,
И странно ли, что в муках я, — ведь слезы кровью налились!
Была сокрыта скорбь моя, но кубок хлынул через край,
В забаву людям боль души рыданьями взметнулись ввысь.
А ей укромный угол люб, вино да горстка миндаля —
Что ж делать, если любо ей таким даяньем обойтись!
Любимая, мелькнув, ушла, похитив сердце Навои, —
Приди ко мне еще хоть раз — хотя бы жизнь отнять вернись!

* * *

Сверкнула в темноте ночной краса ее чела — свеча,
И словно солнце вдруг взошло — светлее звезд была свеча!
Ей голову сжигает страсть, а ноги держит медь оков, —
Не потому ли от безумств себя уберегла свеча?
И каждой ночью до зари она, рыдая, жжет себя —
Печальным другом стала мне в юдоли бед и зла свеча.
Не говори, что пламя — бич: к моей бессоннице добра,
Своим дрожащим языком мне сказок наплела свеча.
Желая в сердце мотылька побеги нежности взрастить,
В него роняет влагу слез и зерна без числа свеча.
Не для того ль, чтоб погубить пожаром страсти мотылька,
Ему лукаво подмигнув, свой лик-огонь зажгла свеча?
Та луноликая меня не допустила в свой шатер, —
Не так ли дразнит мотылька огнем из-за стекла свеча?
А может быть, из-за любви она сгорает и сама,
И опаляет мотылька, чтоб он сгорел дотла, свеча?
Пусть, Навои, светильник твой задует вздохи мук твоих,
Блеснул тот лик — твой ветхий дом сияньем залила свеча!

* * *

У любимой над крышей не голуби стаей кружат,
Это пери, как птицы, слетелись для нег и услад.
Или ангелы стайкой сюда устремили полет,
Над любимой кружатся, тая очарованный взгляд?
Или это плененных ее красотою сердца,
Словно легкие птицы, над крышей спускаясь, парят?
Или голуби вьются и письма влюбленных несут,
Вновь парят и взмывают, не в силах вернуться назад?
Дай вина, виночерпий, поймаем с тобой голубей —
Я по той, что их кормит, смертельной печалью объят.
Голубь, что ты скрываешь под шелковым пухом крыла?
Передай ей записку, где строчки тоскою горят.
Навои, ты, как голубь, к ногам луноликой слети
И, взмывая крылами, пари и спускайся стократ.

* * *

Встречай вином и вечер, и восход,
Лишь кабачок — спасенье от невзгод.
Налей фиал, что на тюльпан похож,
Едва лишь день тюльпаном расцветет.
Пей дотемна, ночь освежит твой вздох
Прохладою, спустившейся с высот.
Пей до поры, когда светило дня
В степи небес, как странник, побредет.
И кубок свой из рук не выпускай:
Хозяин не назначил чашам счет.
Когда твой рок послал тебе беду,
Изменишь ли его круговорот?
Ты, Навои, в тернистых путах зла —
Подай, господь, спасенье от тенет!

* * *

Кто на стезе любви един, в ком суть одна жива,
Земле и небу он — не враг, хотя число их — два!
Забудь привычку различать растенье, тварь и вещь:
Три этих сути не в ладах с единством естества.
На небо хочешь — отрешись от четырех стихий:
Они — как крест, губящий дух живого существа.
Пять чувств — не помощь мудрецу: где сердцем не поймешь,
Там два да три — как будто пять, да суть не такова!
Шесть направлений, шесть сторон — вся суть небытия,
А без того их имена — ненужные слова!
Проникнуть через семь небес противно естеству:
Они страшней кругов в аду — семи зияний рва.
Чуждайся рая, Навои, — восьми его кругов:
Они — преграда для любви, в них суть любви мертва.

* * *

Скиталец горький, страсть таю я к пери чудной красоты,
Дивится мир на страсть мою, меня ж дивят ее черты.
Ты лечишь жар, что грудь мне сжег, ко мне летящим ливнем стрел:
Подобен каплям их поток, прохладу льющий с высоты.
Ты, сердце, — воин, вражий стан тебе грозит — кольцо скорбей,
А пятна незаживших ран — твои багряные щиты.
Что это — красных перьев цвет, венчающих тростинки стрел,
Иль моим сердцем струи бед — потоки крови пролиты?
К тебе письмо — мой страстный зов — придет ли? Грозен суд людской:
Скрыть твое имя я готов — спасти тебя от клеветы.
Красивым пологом одет приют веселья и вина:
Над ним сияет солнца свет, и выси горние чисты.
Над розой соловей притих, но налетит тяжелый град —
Увянет роза уст твоих — засохнут нежные цветы.
«Не стоит, — говорят, — любви жизнь не отдавший за любовь», —
Пусть за любовь, о Навои, сто жизней будут отняты!

* * *

Да, верным людям дарит рок мучений и невзгод немало,
Он на страданье их обрек — обид и мук им шлет немало.
Нещадны тяготы опал, и верных на земле не сыщешь:
Их прахом бедствий осыпал сей древний небосвод немало.
Лекарства от небесных бед не отыскал никто вовеки:
В ларце судьбы их нет как нет, и не смягчится гнет нимало!
Желанным перлом обладать желаешь — жизнь отдай и душу:
Мир ценит эту благодать и за нее берет немало.
О шах! Мужей благой стезей не устрашай мечом гонений,
Кровавой карой не грози — бездольных страх неймет нимало.
Освободи свой дух смелей из клетки суетных желаний:
Плененный страстью соловей грустит в плену тенет немало.
О Навои, лелей мечту о кущах цветника иного:
Ведь от ворон в мирском саду и бедствий, и забот немало!

* * *

Увидев чудный образ твой, томим любовью страстной стал я,
Душой и сердцем слит с тобой, наверно, в день злосчастным стал я!
О, сколько я твердил тайком: «Мне б от тебя отвадить сердце!» —
Но день за днем сильней влеком к тебе, моей прекрасной, стал я.
«О, будь верна!» — я пал пред ней, она ж, меня вконец измучив,
Сказала: «Жертвой будь моей!» — и жертвою безгласной стал я.
Ты говоришь мне: «Кто ж, любя, таким безумьем прегрешает?» —
На все готов я для тебя: твоим — о, дар напрасный! — стал я.
Живой водою я владел, и кубок Джама был со мною —
О кравчий, нищенский удел терпеть, на все согласный стал я.
И не исходит стон немой, о Навои, из струн печальных,
Мой стон немой — совсем не мой: рабом тоски всечасной стал я.

* * *

Бездольный в рубище одет, и люб простой наряд ему,
А шитый золотом — о, нет! — не подойдет халат ему.
Кто в отрешенье пал во прах и головой на камень лег,
Что ложе в золотых шатрах и мишура палат ему!
Шах жаждет миром завладеть, дервиш бежит от мира прочь, —
Что шах дервишу! Сам заметь: о нет, он — не собрат ему.
От сути шахских дел-тревог дервиш заботою далек:
В величье власти что за прок, и будет ли он рад ему?
Прах отрешенья бедняку любезней шахского добра:
Свой век во прахе — не в шелку! — влачить — сей жребий свят ему.
Шах двинет рать со всех сторон, а бедняков не устрашит,
Но и один бедняцкий стон опасностью чреват ему.
Величью шаха дарят свет скитальцы праведной стези:
Они — как солнечный рассвет и просветляют взгляд ему.
И пусть навечно шаху дан его высокий жребий, — все ж
Дервишем стать, забыв свой сан, — превыше всех наград ему.
Хоть нет в умах других владык таких стремлений, добрый шах
Благих высот уже достиг, и люб такой уклад ему.
Порой в дервише шаха зришь, а в шахе суть дервиша есть, —
«Ты — видом шах, душой — дервиш», — так люди говорят ему.
Шах и дервиш покуда есть, да чтут они завет творца:
Служить дервишем — шаху честь, они ж — верны стократ ему.
Не от гордыни не умолк и нижет речи Навои:
Лишь милость шаха и свой долг так говорить велят ему.

* * *

О, мне бы крылья! Ввысь взлетев, летел бы вдаль, людей забыв,
Сгорели б крылья — побежал, подальше, прочь — пока я жив!
О, я покинул бы сей мир, и, пусть не дан мне дар Исы, —
Мне вместо крыльев — пыл души и одиноких дум порыв.
Увы, союз с людьми — тщета: я, пленник тысячи скорбей,
Готов единожды спастись, тысячекратно жизнь сгубив!
От друга — тысячи обид, и сотни бедствий от врагов,
И — за себя жестокий стыд, и — гнев людской несправедлив.
Мне не смотреть бы на людей, а растворить бы чернь зрачков,
Всей чернотою тех чернил себя навеки очернив!
Для птицы сердца моего мал вещей птицы дальний путь:
Я тверд душою, как гора, и дух мой тверд и терпелив.
Когда б не шахской дружбы плен, как Навои на свете жить,
Привязанности к двум мирам ни на волос не сохранив!

* * *

На всех влюбленных в ту луну быть рабскому клейму,
Заменит прах с ее следов для их очей сурьму.
Зачем не кряжи дальних гор? Мне хватит и того,
Что я и гору бед моих до неба подниму!
Я стал добычей воронья — о небо, пощади,
Не прибавляй своих когтей к терзанью моему.
Пусть шах в атласе и в венце — мне дорог вид иной:
Узбек мой ходит в колпаке, и люб халат ему.
И, рад уюту погребка, я не пойду в цветник:
Я розоцветный хмель налью — страдания уйму.
Когда тебе уж пятьдесят, смиреньем запасись:
Довольно буйства юных лет и сердцу, и уму.
Суров кумир твой, Навои, и милости не жди:
Подачек ждать не позволяй рассудку своему!

* * *

Он любить мне запрещает, простодушный, кроткий шейх!
Э, какой там кроткий! Злыдень, мерзкий пес в чесотке, шейх!
Что в вине твоем соринки, если даже коврик свой
После омовенья стелет в луже посередке шейх!
В море лжи и лицемерья, духом алчности гоним,
Посохом-веслом махая, плавает, как в лодке, шейх.
Яркий свет ума и веры разве может излучать
В заблуждениях погрязший разум твой короткий, шейх?
Сеть обмана расстилает для доверчивых людей,
Сделав зернами приманки погремушки-четки, шейх.
В ярости он — хищник дикий, похотлив — как грубый скот,
Хоть и кажется двуногим по прямой походке шейх.
На людей похожим станет разве только в кабачке,
Если хмелем бренной влаги пополощет в глотке шейх!
Если меж твоих собратьев я бы честного нашел,
Я рабом ему служил бы, радуясь находке, шейх!
Ты себя считаешь мужем, а наряд твой так цветист,
Что под стать лишь пестрой птице или глупой тетке, шейх!
Простодушна юность в дружбе, к ней стремится Навои,
Не беда, что дружбу тоже запрещает кроткий шейх!

* * *

Моя безумная душа в обломках сломленного тела —
Как тот безумец, что притих среди развалин онемело.
Краса твоих рубинов-уст чудесно оживляет мертвых —
То, верно, на живой родник дыханье божие слетело!
Жемчужины твоих зубов как будто в раковине скрыты,
Улыбка створки разомкнет — гляжу на блеск оцепенело.
Стекая, медленно дрожит в моих ресницах капля крови —
То, в капле влаги отразясь, наверно, роза заалела.
Я стан твой вспомню — и в строке все недописанные буквы
Прямы, как в слове «джан» «алиф», что выводил писец умело.
Всю жизнь отдам я за тебя, любовь моя, ты — совершенство:
Как среди тварей человек, ты меж людьми царишь всецело!
И если хочешь, Навои, чтоб людям смерть не слала горе,
Про горе не слагай стихи, в которых бы страданье пело!

* * *

Вчера я с луноликой был — ах, это сон, виденье, бред!
О, нет, не бред: где нету сна, там сновиденья тоже нет!
Поверженного сердца зов — то о свидании мольба, —
Так нищего немой вопрос завесою стыда одет.
Ах, очи на твоем лице — как буква «айн» на строчках книг,
А пятнышки в твоих очах — как на нарциссах точек след.
И стан мой немощью согбен перед красой того чела —
Так меркнет месяц в небесах, сияньем солнечным задет.
Слезами орошу я путь — мой кипарис сюда придет:
Проглянет, словно бы росток, живою влагою согрет.
Мечом измены, как калям, засохший стан мой расщеплен,
Мой стон немой — словной не мой:
1 2 3 4 5 6 7 8

загрузка...