ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Scan Ustas, OCR Miledi, Spelcheck Марина
«Чаплин С.Тонкий шов»: Известия (Библиотека журнала «Иностранная литература»); М.:; 1983
Аннотация
Известный английский писатель рассказывает о жизни шахтеров графства Дарем – угольного края Великобритании. Рисунки Нормана Корниша, сделанные с натуры, дополняют рассказы.
Сид Чаплин
Битки на пасху
В то пасхальное воскресенье мать вдруг забрала себе в голову, что игра на деньги прямиком доведет меня до беды и загробных мук и что пора принимать меры. А право, было бы лучше оставить меня в покое.
Какой был день! С утра я играл в кункен на голубятне у Паффера Джонсона, и от наших криков и матерщины его воркуны словно вымерли. В игре всегда так: вдруг пошла везуха. Я не терялся, и мы с Паффером в два счета обчистили тех умников. Мы еле затолкали в карманы нашу добычу. Там была медь в основном. Потом пошли в Инглтон-Вуд играть в расшибалку. Это уже классом выше: там за бросок ставили от половины доллара до фунта. И опять мне фартило. Я не успел оглянуться, как стал буквально миллионером. Самое бы время остановиться. Любой игрок знает: вдруг разливается такое сияние, а потом звонит звонок, за дело берутся крепкие мужики и кончают базар.
Сияние вокруг разливалось ослепительное. Помню, в какой тишине летела бита, с каким плеском разбивалась казна, какой вопль покрывал выкрики судьи: «Орел! Решка!» Еще лучше помню, как божественно хрустела в руке пачка долларов и фунтов. В тот день я взял пятьдесят фунтов! «Сейчас я им покажу класс», – сказал я Пафферу. Но вышел сонный дылда, какой-то ипподромный жучок из Ньюкасла, и в десяток хороших бросков разделался со мной. Мы уползли домой, вспоминая уплывшее богатство.
Мать сразу все поняла.
– Продулся! Когда ты поумнеешь?
– У меня еще есть шиллинг. Продержусь.
– Это тебе на завтра. А уж сегодня обойдешься без кино… Я удивленно уставился на нее: она терпеть не могла, что в воскресенье я хожу в кино, и вдруг говорит такое без всякой радости.
– Как-нибудь переживу, – сказал я.
– Может, пойдешь со мной в церковь?
– Чего?! – Я даже задохнулся от потрясения. – Чтобы слушать гнусавый треп старого козла? Ты, мамочка, шутишь.
– У капеллы сегодня специальная программа, – улещала она, зная, как я люблю хорошую музыку. Но я не дрогнул.
– Нет, мам, я из этого вырос.
Мне было всего шестнадцать, и другой бы рассмеялся, но мать даже не улыбнулась. Самым обычным тоном она поинтересовалась:
– И уже стесняешься сесть рядом с матерью, да?
– Да нет, мам, – сказал я. – Просто я договорился немного погулять с Паффером Джонсоном.
– Так возьми его с собой. Сядете на хоры. На пожертвование я вам дам.
Я навострил уши, но постарался не выдать своего интереса.
– Нет, мам, спасибо.
Закрывшись газетой, я приготовился продать себя подороже. И тут забрезжила настоящая цена.
– Ты ведь завтра идешь на битки?
Я застонал в ответ. Это все равно что, выбравшись на призыв архангельской трубы из могилы, спросить очухавшегося соседа, собирается ли он на Страшный суд. Мать знала, что я и мертвый поползу на битки, потому что в нашем поселке они – событие года для настоящего спортсмена.
Каждый год в страстной четверг хозяйки и все домочадцы, как известно, красят яйца – их варят вкрутую, добавив в кипяток щепотку кофе, луковую шелуху или горсть высушенных желтых цветков утесника, и они делаются темно-красными и бурыми, и вместе с другими пасхальными угощениями ребята берегут их до понедельника, а в понедельник катают по склону холма – наверное, в память о камнях, отваленных от гроба, – потом съедают.
В нашем языческом поселке было по-другому. Крашеные яйца мы ценили не только за раскраску, но еще за их крепость, и в понедельник чуть свет все уважающие себя представители мужского пола подхватывали свои кошелки с яйцами и шли биться. Нужно было своим яйцом разбить чужое – вот что такое битки. Один обжимает пальцами яйцо, оставив незащищенной маленькую, не больше шиллинга, лысинку, а другой хлопает по ней своим яйцом. И так по очереди. Узким концом по узкому, широким по широкому, и чье яйцо разобьется первым, тот проиграл, и яйцо достается победителю.
Но, конечно, не только возможность насшибать побольше яиц сгоняла на эти состязания девятилетних и девяностолетних. Мы бились партиями по шесть битчиков, и каждый ставил на кон полпенса. Да еще делались ставки на стороне. Подобрав яйца покрепче, можно было неплохо разжиться. Существовало предание, что однажды какой-то малый побил весь поселок и на выручку купил дом.
Поэтому, когда мать сказала про битки, у меня в голове образовался вихрь и зажглась сладкая мечта – кто меня осудит? – вот бы и мне разбить весь поселок! Мать сказала – и молчит. Я еще подождал и спрашиваю:
– А что?
– Если пойдешь со мной в церковь, то к завтраму я сварю тебе тройку особых яиц, я знаю способ. Против них ничье не устоит.
– А мои полдюжины?
– Эти само собой, – успокоила она. – И мелочь на пожертвования тебе и Пафферу.
Я не продешевил. На пожертвование нам каждому дали по три пенса. Два пенса мы пустили на сигареты, по пенсу положили в церкви на блюдо, и еще осталось два пенса на ставки. Совсем неплохо. От службы я ничего не запомнил. Я все время думал про тройку «особых» и какие победы меня ожидают.
Когда в тот вечер я уходил к себе, мать осталась одна терпеть отца: он, конечно, был выпивши, потому что в трезвом виде обычно помалкивал. Перед лестницей я помедлил, засмотревшись на три свежих яйца, уже выложенных на стол. Перехватив мой взгляд, мать утвердительно кивнула головой. Наверное, я пролежал не один час, отец все бубнил, и даже сквозь сон я различал его голос, а когда утром спустился, то своей тройки не нашел. Я сунулся в кладовку – миска была пустая. Тогда еле слышно донесся материн шепот: «Я их спрятала от греха – ты знаешь своих братьев. Задержись после завтрака, мы их испытаем».
Как только братцы выкатились из дому, она выложила передо мной мою тройку. Яйца были красные как огонь, с легким мраморным отливом. Только на битках никому не будет дела до их красоты. Мать прочла мои мысли и вытащила полдюжины, с какими я обычно ходил на битки.
– Попробуем! – сказала она повеселевшим голосом. – Ставлю против твоего «особого».
Она зажала в руке яйцо и подставила его широким концом. Я тюкнул, и с первого раза то раскололось. Теперь была ее очередь; я выставил свое красное «особое» острым концом. Мать ударила, но треснуло опять ее яйцо. Все больше распаляясь, мы продолжали испытывать те полдюжины, но результат был тот же, и скоро все шесть были разбиты, а мой красный биток уцелел.
– Мам, как они такие получаются? – спросил я.
– Это мой секрет, сынок, его нельзя выдавать. Я стал рассовывать яйца по карманам.
– Дэнни, сынок, – сказала она, и ее голос насторожил меня. – Ты хороший мальчик. Я не знала с тобой горя. Ты не выпиваешь, не путаешься с девицами, отдаешь всю получку. Только вот – азартный ты… беспокоит меня, что ты играешь… ведь это как болезнь. Я не прошу обещаний, это пустое дело, но ты задумайся. Сегодня у тебя будет большой выигрыш – я знаю, однажды я сделала такие же яйца для одного человека, и он всех обыграл. И уехал. Про все на свете забыл. Про меня тоже.
– Это тот парень, который обыграл весь поселок?
– Не важно, – сказала мать. – Главное, что другого такого удачного дня у тебя больше никогда не будет. Помни об этом и еще помни, что другим не повезло. Постарайся бросить все это.
Она плакала. Вот дела! Я злился на нее, жалел ее, мне было стыдно за себя. Все это вперемешку. На душе было муторно как никогда. Я схватил остальные яйца и поскорее убрался.
Ярко светило солнце, теплый ветерок продувал улицы и проулки. Все вокруг было чистое, ясное. Осветившись солнцем, все ответно светилось – кирпичи, черепицы и даже булыжники, а в тени плясали мириады радужных пылинок. Плясали в толпе и парни с девушками, все празднично одетые. Всюду веселье, и если закрыть глаза, то покажется, что ты в лесу, и что вовсю стучат дятлы. Тук-тук-тук. Только эти дятлы говорят по-человечьи.
– Подставляй широким, приятель!
– Готов!
– Готов да не совсем! Разуй глаза.
– Ладно, теперь ты.
– Узким, значит. Палец убери.
– Ишь, какой прыткий! Гони яйцо.
Партия разыгрывалась дальше, на сигаретах росли столбики серого пепла, вокруг вероятных победителей крутилась ребятня в надежде поживиться битыми яйцами. Я, не задерживаясь, спешил на другой конец улицы, к мостику через зловонный ручей, где собирались ребята постарше и взрослые мужчины и где бились по-серьезному. Помню, я пристроился к хорошей, денежной партии, и тут ко мне подбежали оба моих брата, чтобы занять яйцо – свои они уже все просадили. «Вы рядом стойте, – велел я. – Будете собирать, что я набью». И под общий смех поставил на кон полпенса. Братья отошли. Но они вернулись, и очень скоро. Я играл осторожно, как учили: крепко держал яйцо между большим и указательным пальцами, оставив крохотное окошко, – и скоро я убедился, что бояться мне нечего. Не знаю, как два других яйца, но то первое было рекордсменом. Успех был предрешен. К полудню я выиграл в двенадцати партиях и только одну проиграл – точнее, она развалилась, потому что нечем было со мной расплачиваться. Двадцать пять шиллингов от ставок и пять десятков колотых яиц, грудой лежавших на земле, говорили за себя лучше всяких слов: я таки побил поселок.
Мое возвращение домой было сплошным триумфом. Вместе с приятелем я шел впереди процессии, засунув руки глубоко в карманы, набитые звонким серебром и медью. Мир сиял и ликовал. Какая была пасха! Другой такой я не припомню! Даже кровельки над трубами сверкали, и из каждого окна летели снопы золотых стрел. За мной скакала вся наша уличная мелкота, теребила за хлястик, выпрашивая яйца, а на пороге, искусно разыгрывая удивление и восторг, меня, конечно, поджидала мать.
– Нет, ты посмотри на него, отец! Ты посмотри, что натворил Дэнни!
Но для нас с Паффером приключения только начинались. Он-то и заварил кашу.
– Айда на ферму! Там парни и девки все утро вкалывали, им сейчас знаешь как охота развлечься? Особенно девкам. Там есть симпатичные. Вот будет номер, когда мы заявимся и переколем им все яйца!
– Да что там есть-то? Хутор, улица да забегаловка.
– Без яиц не останешься, не бойся, – сказал Паффер и подмигнул. И с таинственным видом повел меня на ферму. Я и сейчас помню цветущие живые изгороди, боярышник, терновник, яблоневый цвет; по склонам оврага примула, на дне желтел бальзамин. Деревня молчала, как вымершая, только где-то в саду пел дрозд. У пивной Паффер схватил меня за локоть. «Погоди», – сказал он.
– Ты же знаешь – я не пью.
– А на ферме пьют, – сказал Паффер и опять многозначительно подмигнул.
Мы взяли две бутылки, он сунул себе одну в карман, я затолкал другую, и мы пошли дальше. Дом был длинный, приземистый, под красной черепицей, у порожка посверкивал ножной скребок. Паффер вошел не постучав, и за ним я. Внутри было людно, шумно, темно – оконца были крохотные. Стол был уставлен грязной посудой, за столом сидели четыре грудастые великанши и пили пиво. Паффер выставил наши бутылки.
– Принимай, Лил, – сказал он, ставя их перед самой толстой великаншей. И тут я остолбенел от ужаса: она расхохоталась низким голосом, потянула его к себе на колени, облапила и стала целовать.
– А это кто? – спросила она, оторвавшись и смерив меня взглядом.
– А-а, знаменитый битчик! Садись, паренек, устраивайся как дома. Играть будем после, еще тряхнешь мошной.
И она заколыхалась от смеха. Сесть бы хорошо, только куда? Всюду люди – на большом диване, на шатких стульях и табуретках и просто на подушках по углам. Это еще не все: сверху и из других комнат доносились неясное бормотание, выкрики, визгливый смех. В упавшей на минуту тишине я слышал голоса на лестнице: низкий и тревожный шепот женщины, а потом резкая, жесткая и требовательная мужская речь. Меня потянули за руку, я сел и оказался рядом со смуглой и стройной девушкой, маленькой и вертлявой, а какие глаза – не разглядел, стеснялся.
– Так ты знаменитый битчик?
1 2

загрузка...