ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Долю минутки оба одинаково тусклым зраком смотрели друг на друга с противоположных краев разделявшей их общественной пропасти, наличие которой как бы роднило их общей участью впереди... Потом Скуднов отвел взгляд в сторону. Расчеты Дюрсо на скудновскую поддержку явно оправдались, как только тот заговорил, однако далеко не в ожидаемой степени.
Первое слово по очевидному старшинству взял сам московский гость, и на протяжении всей речи никто не посмел прервать его, хотя применительно к масштабу вызывающего, вдобавок длящегося проступка, скудновская речь всем показалась недостаточно суровой, местами даже либеральной слегка. Вместо громов на повинные головы высокий судья ограничился расплывчатым наставлением артистам вообще, которые принадлежат к общественной надстройке в силу высоты своего положения, всегда на эстраде, обязаны служить образцом для трудящихся. Никто поэтому не может позволить даже знаменитостям нарушать священный кодекс служебной дисциплины, карающий рядовых граждан за ничтожное опозданье на работу. Если самолет терпит аварию, образно пояснил он, по неисправности пустячного винтика, тем более в государственном механизме подобные явления, и в мирной-то обстановке преступные по наносимому экономическому ущербу, в предвоенной же должны расцениваться как измена. Выступление несколько подзатянулось, так как общеизвестные суждения по затронутому вопросу приводились со ссылками – на котором по счету пленуме, по какому именно поводу были высказаны, чтобы не впасть в преступное пренебрежение к вопиющему непорядку. В целом речь была выслушана с неослабным вниманием – не потому лишь, что слушки о намечаемых в центре заменах успели просочиться и на периферию.
По своему характеру походивший на исповедание веры и преданности произнесенный монолог явно предназначался для одного там чинно сидевшего как бы в отдалении, несколько сбоку под главным портретом, по внешности крайне болезненного, даже ко всему равнодушного человека. Одетый в нечто нейтральное, незапоминающееся, он сидел, глубоко погрузясь в кожаные подушки кресла, с мимосмотрящим взглядом какой-то подчеркнутой непричастности, переходившей в бесстрастие на грани даже некоторой бездыханности и, таким образом, в физическое свое отсутствие здесь. В том, кстати, ему усердно подыгрывали прочие участники непредвиденного сборища, которые, так и не осмелясь открыто взглянуть в его сторону, буквально не сводили с него глаз, но все вместе понимали абсолютное, в своей среде, первенство таинственного товарища, чьей фамилии при положительной осведомленности, казалось бы, не знал даже Скуднов. Но, видимо, предыдущая деятельность многих лет наделила его способностью видеть насквозь и сверху сокровенные и трепетные побужденья даже невинной души, в любом вдохновенном энтузиазме творчества и любви, прозревая если не стыдную житейскую корысть, то не менее порочную нравственную подоплеку, ибо по материальному составу своему не может быть чистым смертное тело человеческое. Таким высшим знанием сути бытия обладал он, что с его приближеньем все живое чуть ли не до растений включительно начинало постигать неправомочность своего существованья на земном шаре и, по невозможности бегства, растленно-виноватой улыбкой, подобной вилянию хвоста, встречало его бессонный читающий взор. Потому-то, чтоб не вносить помеху в случившийся обмен мнений, он для общего удобства не закурил, не кашлянул, не шевельнулся ни разка, а только созерцал незримую соринку на стыке ковра с паркетом, под ногами у себя, и все посильно помогали ему оставаться незаметным. Задолго до того, как открылась либерально-зазнайская снисходительность Скуднова к заведомо-порочному явлению Бамба, обусловленная если не перерожденьем, то по крайней мере, утратой классового чутья, все там как в лупу обострившейся бдительности стали подмечать и другие уличающие моменты в поведении излишне возомнившего о себе соратника, например, упоминание, в прошлом времени о проступке загулявшего фокусника, который и не думал пока являться на расправу с повинной головой. Но прежде всего у многих в тот раз открылись глаза и уши – с каким мускульным затрудненьем в лице, с неуверенной модуляцией в голосе вместо общепринятой детской искренности, сходили у него с языка обязательные восхваления в адрес кого следует. И самым губительным для Скуднова было, что по целомудренной преданности эпохальной идее он всякую попытку оправдаться в несуществующем преступлении сам же счел бы запирательством, отягчающим его вину.
Видимо, навсегда безответным останется недоуменье современников, почему пришедшее на смену бунтарям предыдущего века революционное поколенье так послушно предавалось своей судьбе? Можно было наблюдать на скудновском примере, как неустойчиво бывало даже подвигом завоеванное, любое общественное положенье тех лет, какая готовность безмолвно сойти под откос таилась в людях абсолютного бесстрашия на поле боя. И хотя он по-прежнему все еще оставался там главнее всех, уже одно завихренье нечистых догадок вокруг сбивало его с толку. Закругляясь, он заговорил сперва готовыми словесными блоками, какие уже тогда входили в моду во избежание роковых догматических оговорок, и произнес несколько вовсе очевидных несуразностей под конец.
– Мне не хотелось бы омрачать строгим взысканием великий праздник, – сказал он без уточненья, какие именно выдающиеся летние даты отмечаются в советском календаре, – но в следующий раз дело может кончиться снятием с должности, и как директору вам надо всерьез обсудить вопрос на коллективе... – заключил он под недружное оживленье, так как последний, всем было уже известно, состоял всего из двух единиц.
Уже посреди описанного разноса старик Дюрсо окончательно впал в бедственное состояние. Династические миражи были развеяны, сердечные пилюли израсходованы, он еле держался на ногах. Даже по условиям тех лет столь быстрое разрушенье личности вряд ли соответствовало характеру пустячной в общем-то провинности. Секрет смертельного испуга был в том, что он один пока сознавал масштаб глобальной катастрофы, обусловленной исчезновением партнера. К исходу второго часа напрасных ожиданий отпали последние сомнения насчет дымковского бегства в зарубежные края с куда более благоприятным климатом для его оригинальной деятельности. Положенье отягчалось тем, что недели за две до того, сразу по отмене европейского турне, старик отослал главному письмецо с раскрытием дымковского ангельства и его фантастического дара, дальнейшую утайку коего в случае неизбежного когда-нибудь разоблачения приравняли бы к хранению взрывчатки на дому.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169 170 171 172 173 174 175 176 177 178 179 180 181 182 183 184 185 186 187 188 189 190 191 192 193 194 195 196 197 198 199 200 201 202 203 204 205 206