ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


-

Аннотация

Майн Рид

В манграх
– Я живу на юге острова – за Батабано. Мой дом в вашем распоряжении.
Так сказал мне знакомый пассажир почтового парохода «Оспри», когда мы входили в пристань Гаваны.
Тот, кто так щедро предложил мне свой дом, был коренным жителем «вечно верного острова». Но он из тех, кто не очень доброжелательно смотрит на эту верность. Напротив, мой собеседник – сторонник «Куба либре». [1]
– Мой дом в вашем распоряжении.
Я знал, что обычно такая фраза ничего не значит: это пустая формальность. Но я знал также, что дон Мариано Агуэра сделал свое предложение искренне и рассчитывал, что оно будет принято.
Он продолжал уговаривать:
– Если вам нравятся развлечения на природе, я покажу вам кое-то такое, что вы еще не видели.
Это было сказано человеку в костюме для стрельбы, с дополнительными карманами для патронов.
– К тому же, – говорил кубинец, – помимо природы, могу предложить вам и другие развлечения. Я холостяк, живу в одиноком « богио » [2] с сестрой, которая ведет хозяйство. Это необразованная креольская девушка, манеры которой не напомнят вам фешенебельных леди Лондона и Парижа. Но могу поручиться, что у нее горячее сердце и она гостеприимно встретит друга своего брата. Ну, кабальеро! Соглашайтесь!
Развлечения на природе уже склонили меня к согласию. А упоминание о «необразованной креольской девушке» окончательно заставило принять решение.
– Кон мучо густо , [3] – ответил я дону Мариано.
– Моя сестра, – продолжал он, – сейчас живет у тетки, на окраине города. Мы отправимся туда, заберем ее и поедем в Батанабо.
Сойдя с парохода и распорядившись, чтобы наш багаж отправили на железнодорожную станцию, мы сели в воланте [4] и вскоре тряслись между двумя огромными колесами по пригородам Гаваны.
Меньше чем через час мы увидели красивый сельский дом, с цветниками и красивым крыльцом с колоннами. На террасе стояла девушка; она словно кого-то ожидала. Когда наш экипаж свернул к дому, она побежала нам навстречу с протянутыми руками и вскоре обняла моего друга; на щеки его обрушился дождь поцелуев, которые доставили бы удовольствие и Сарданапалу.
Я почувствовал, что встретился со своей судьбой. Сердце сказало мне, что это она, та идеальная женщина, которую я искал, женщина, желания которой я всегда должен исполнять – в счастье и в горе, для добра и для зла. Передо мной стояла сама Венера, но не Венера Кипрская, в морской раковине, с волосами того цвета, который легко подделать современными красителями; нет, Венера Киферийская, какой она должна быть в южном климате, с соответствующей фигурой, с золотистой кожей, с алыми щеками, с зубами, подобными нитке жемчужин из ее родного моря, с волосами…
Бесполезно пытаться описать красоту Энграсии Агуэра.
Остаток этого дня и весь следующий мы провели под крышей тиа , [5] гостеприимной пожилой леди, которая всегда носила на поясе связку ключей.
На следующее утро нас отвезли на железнодорожный вокзал Гаваны; мы взяли билеты до Батабано и скоро по каминоде хиерро [6] уже двигались среди таких природных сцен, которые заставляют всегда держать раздвинутыми занавеси на окнах.
У уроженца севера, оказавшегося в поезде среди тропической природы, всегда возникают гротескные мысли. Пар, этот символ современной цивилизации, кажется неуместным среди пальм. И когда смотришь, как он вьется среди пальмовых листьев, поневоле возникают мысли о святотатстве. Железный конь несется по первобытному лесу, пар из его ноздрей поднимается среди ветвей величественных фиговых деревьев, испанских кедров и красного дерева. Иногда в вагоне становится темно, словно поезд проходит через туннель. Выглянув в окно, вы видите мощные стволы, переплетенные лианами, словно оснасткой корабля. Множество великолепных орхидей, усеянных цветами; часто они так близко к окну вагона, что можно дотянуться до них ручкой зонтика. Или просто протянуть руку и нарвать букет, за который в Ковент Гардене заплатили бы бешеные деньги.
Наконец мы добрались до конечного пункта – вокзала Батабано.

* * *
В городе мы оставались недолго. Дон Мариано накануне прислал распоряжение, поэтому нас ждал экипаж для багажа и оседланные лошади для нас самих.
Сев верхом, мы выехали и сразу оказались окруженными дикой тропической природой – девственным лесом, которого не касался топор лесоруба; над нашей тропой ветви деревьев образовали арку, а гладкие стволы пальм напоминали колонны большого храма, купол которого – из причудливых узоров листвы.
Иногда лес прерывался, и мы на мгновение видели море и берег – полоски пляжа, с песком, похожим на серебряные опилки, смешанные с золотой пылью, усеянные раковинами всех цветов радуги. Были и кораллы, красные, как губы Энграсии; раковины-жемчужницы, выбеленные до белизны ее зубов. Но потом тропа снова погружалась в тень, темную, как ее волосы, и в этой тени мелькали огоньки – большие кокуйос , [7] символизирующие взгляд ее глаз.
Наконец показался и дом – жилище дона Мариано. Не маленькая хижина – богио , как он скромно ее охарактеризовал, а внушительный особняк, с большими воротами, с ведущей от них аллеей из двойного ряда пальм.
Я увидел первоклассную кофейную плантацию с сотнями рабов, трудившихся на полях.

* * *
Шесть дней прожил я в раю. Бродил с ружьем по тропическому лесу или собирал раковины на берегу прекрасного Карибского моря. Ездил верхом по кафетал [8] в сопровождении владельца, который красноречиво описывал достоинства своих растений. Еще приятнее были прогулки с его прекрасной сестрой в тени апельсиновых деревьев и пальм. Мы слушали воркование голубей, песни кубинского соловья и крики красного кардинала; но слаще птичьих песен был голос Энграсии Агуэра.
Однако никогда этот голос не звучал слаще, чем на шестой день, когда мы вдовем шли по лесу. Я был влюблен всей глубиной души; если страсть останется безответной, она поглотит меня. И я собирался признаться в своей страсти, несмотря на все опасения. Вскоре мне предстоит вернуться в Гавану. Уеду ли я полный счастья или с разбитым сердцем? Я должен знать.
Час казался благоприятным; к тому же произошло событие, которое можно истолковать как счастливое предзнаменование. С нашей тропы вспорхнули два паломитас , прекрасных маленьких кубинских голубя. Они отлетели недалеко, сели на ветку рядом друг с другом и продолжали ворковать и целоваться. Наше появление их как будто не испугало, и они не собирались улетать; они продолжали ласкать друг друга, пока мы не оказались так близко, что едва ли не могли их коснуться. Они как будто почувствовали, что мы тоже влюблены.
Мы остановились и смотрели на красивых птиц, символ чистой страсти.
– Видите этих голубей, сеньорита? – спросил я. – Что вы о них думаете?
– А вы?
– Я хотел бы быть одной из них.
– Какое странное желание – хотеть стать паломита !
– Но только при условии, что кто-то станет голубкой.
– Кто?
– Донья Энграсия Агуэра.
Она покраснела, но ничего не ответила. Я решительно продолжал. Не время говорить загадками.
– Энграсия, ту ми кверас?
– Йоте кверо , [9] – услышал я ответ, тоже без попытки утаить что-то.
Руки наши соединились; пылающая щека коснулась моей груди, позволив мне прижаться губами к губам слаще меда Хиблы! [10]

* * *
Седьмой день моего пребывания на плантации должен был стать последним: дело, которым я так долго пренебрегал, требовало моего возвращения в Гавану. Я хотел в этот день совсем отказаться от охоты, но хозяин предложил мне поохотиться на фламинго.
Мы уже собирались выступить, когда к дому подскакал всадник; он отвел дона Мариано в сторону и что-то ему сказал. Говорил он негромко, но судя по его виду и возбужденным жестам, я понял, что дело серьезное. Как только разговор кончился, всадник повернул лошадь и ускакал. Дон Мариано, подойдя ко мне, сказал:
– Сеньор, мне очень жаль, но я не смогу пойти с вами. Меня неожиданно вызывают в другое место; но пусть это не мешает вашему развлечению. Гаспардо отведет вас туда, где водятся фламинго; и вы сможете подстрелить, сколько захотите, и без моего участия. Я вскоре вернусь, и мы вместе пообедаем. Так что теперь адиос. Хаста ла тарде . [11]
С этими словами он сел верхом и торопливо уехал.
Такое изменение программы и неожиданный отъезд хозяина не показались мне чем-то необычным. Я даже догадывался о причине. Не впервые видел я незнакомцев в его доме, они торопливо приходили и уходили. Что это, как не «Куба либре»?
Поэтому эксцентрическое поведение хозяина не удивило меня в то утро, как не удивляло и раньше. Но когда мы выезжали, что-то подсказывало мне, что приближается опасность, что в атмосфере «вечно верного острова» накапливается электричество, готовое разразиться ужасной бурей; а молниями этой бури будут горящие дома, ее громом – рев пушек, а дождем – алая кровь.
Испытывая это неприятное предчувствие, которое никак не мог объяснить, я потерял всякий интерес к охоте и даже собирался совсем отказаться от нее. Пребывание в доме казалось мне гораздо более привлекательным.
Но тут мне пришло в голову, что дону Мариано покажется странным, если я останусь в доме в его отсутствие; тем более что он видел меня верхом и готовым к отъезду. Он еще не знал о нежных отношениях, установившихся между мной и его сестрой.
Соображения деликатности решили дело: пришпорив лошадь, я двинулся вперед в сопровождении Гаспардо.
Этот Гаспардо – человек необычный и заслуживает описания. Не простой раб, а « касадор » [12] плантации; в его жилах смешивалась кровь европейская, эфиопская и индейская, и вдобавок еще и немного дьявольской для остроты. Тем не менее это был добрый парень, богобоязненный – по-своему, но не боявшийся никого из людей. У меня были доказательства его храбрости и мужества.
По пути мы заметили всадника, двигавшегося в том же направлении, что и мы сами. Но мы его не догнали. Не успели. Он свернул на боковую тропу и почти сразу исчез из вида.
Своеобразная личность, судя по беглому взгляду, который я успел на него бросить; модно одетый в расшитую бархатную куртку и брюки из того же материала с разрезами по швам, перепоясанный алым шарфом, со свисающими концами. На боку сабля в ножнах, звякающая о шпоры. На спине короткое ружье, а в одной руке гитара.
Все это я увидел за один взгляд; увидел и его лицо, когда он оглянулся. Лицо производило неприятное впечатление.
– Кто это, Гаспардо?
– Всего лишь годжиро .
– Годжиро ? А кто это такой?
– Парень, который весь день пьет, а всю ночь танцует. Но у которого ничего нет, кроме одежды, что на нем, и лошади под ним; часто и этого не было бы, если бы он расплатился с долгами. Обычно и лошадь и седло краденые; скорее всего так и у того парня, который только что ускользнул от нас. Бьюсь об заклад, Рафаэль Карраско раздобыл свою нечестным путем!
– Его зовут Рафаэль Карраско?
– Да, сеньор; и вблизи Батабано не встретишь большего негодяя. Дон Рафаэль, как он себя называет, – все равно что дон Дьявол. Он часто приходил к нам, пока хозяин ему не запретил.
– А почему запретил?
– Кабальеро, если обещаете не выдавать меня…
– Обещаю. Можешь говорить без страха.
– Ну, Карраско был очень дерзок – только подумать! – Он попытался ухаживать за сеньоритой.
– Правда? – Я неожиданно заинтересовался. – А как именно? Расскажи подробней.
– Что ж, сеньор. Однажды у нас была фиеста , и он захотел спеть. Должен сказать, что хоть он и негодяй, но поет хорошо и на гитаре играет тоже. Большинство годжирос это умеют; и они сами сочиняют свои песни. И вот этот джентльмен спел несколько строк – он сказал, что сам их сочинил, – с похвалами сеньорите, описывал ее прелести и, как говорят, слишком вольно. Потом пел о том, как он ею восхищается. И с ним был покончено. Дон Мариано очень рассердился и приказал больше никогда не впускать его в дом.
– А сеньорита рассердилась?
Пытаясь скрыть свои чувства, я ждал ответа.
– Ах, кабальеро! Не могу сказать. Женщины странные существа.
1 2 3 4

загрузка...