ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

"Ты что, Маша",- проговорил я, это имя как-то непроизвольно выговорилось у меня, хотя никто, как потом выяснилось, никогда ее так не называл. Я смотрел на нее, и вид ее тела, скрытого под рубашкой, широкие плечи и короткая полная шея наполняли меня каким-то легким счастьем. "Ничего,- промолвила она,- дивлюсь яї" "Да?" - спросил я осторожно. "Как это у нас вдруг получилось - сама не пойму". "Вот так и получилось",- сказал я. Мне хотелось добавить, почему же это "вдруг"? Все, что произошло сегодня утром, мой визит в дом-терем с резными столбиками и запертыми воротами, она на крыльце, с извинениями, что не успела принести мне вовремя, как обычно, парного молока, и наше сидение в горнице, за тем самым столом, за которым пировали мы с Василием Степановичем, душный облачный день и короткие малозначащие реплики; мне казалось, что все это происходило в нарочито замедленном темпе, словно исподволь готовя нас к тому, что должно было случиться: медленно поднялась и вышла из-за стола Мавра Глебовна, подошла к окну, и невольно следом за нею встал и я, чтобы что-то увидеть в окошке, хотя знал, что ничего нового там нет, медленно и как будто нехотя двинулась она в другую комнату, мельком взглянув на меня, сняла с кровати подушки и отдала их мне, чтобы я держал их, покуда она снимала и складывала пикейное одеяло, вдвое, потом еще вдвое, потом взяла у меня подушки, взбила их, хотя они и без того были взбиты, обтянуты свежими наволочками и лежали рядом, как две горы, встряхнула и расстелила широкое супружеское бледно-розовое одеяло и остановилась, опустив голову, схватившись за пуговки кофты, как будто задумалась на минуту или хотела сказать: может, не надо? может, ни к чему это совсем? "Чего ты стоишь, мне, чай, одеться надо,- сказала она мягко.- Поди, что ли, там посиди". Я все еще медлил, держа в руках свою одежду; Маша покачала головой. "Вот так, чего уж теперь, раз так получилось,- бормотала она, просовывая руку сквозь вырез рубашки, спуская рубашку с плеч, продевая руки в бретельки широкого лифчика.- Судьба, значит. Отвыкла я от таких делї- Она повела плечами, взвесила в ладонях шары грудей в чашах лифчика.- Ну чего ты, али не нагляделся?" Немного погодя, сидя за столом в светлой горнице, я вскочил, чтобы открыть ей дверь, и с немалым удивлением увидел мою хозяйку, несущую потный и фыркающий, ярко начищенный самовар; тотчас на него был водружен низкий и пузатый, с побуревшим носиком, фаянсовый чайник с заваркой, и на чайнике, прикрыв его, как наседка, своими юбками, восседала тряпичная, румяная, как свекла, баба в желтом платочке. Я уж и забыл, когда последний раз пил чай из русского самовара. "Вот теперь попьешь",- промолвила Маша. На душе у меня было чувство глубокого мира. Не так уж далеко пришлось ехать, достаточно было только свернуть с асфальтовой дороги, но мне казалось, что я заехал в такую даль и глушь, до которой никому не добраться. "Послушай, Машаї" Почти против воли я задал этот вопрос, и вообще мне не хотелось говорить на эту тему; налив, по ее примеру, чай в блюдце, я старательно дул на него, как в детстве дул на горячее молоко, стараясь отогнать пенки, только теперь я сидел прямо, держа блюдце перед губами. Мавра Глебовна перебила меня: "Какая я тебе Маша!" Я возразил: "Мне так больше нравится. А тебе разве нет?.. Скажи, Маша,- продолжал я,- ты ведь замужем?" "Ну",- сказала она спокойно. "А говоришь, отвыкла". "Мало ли что! Бывает, что и замужем, а отвыкают". Кукла полулежала, утонув в своих юбках, на столе, рядом с ней, я протянул ей чашку, она налила мне крепкой заварки и нацедила кипятку. Помолчав, я сказал ей, что в моем доме творятся странные вещи. Ночью мужик приходил. "Какой еще мужик?" "Бывший хозяин. Я думаю,- сказал я, усмехнувшись,- эта изба заколдованная. Вся деревня какая-то странная". "Скажешь! Деревня как деревня". Я пожал плечами. "И чего он?" "Сказал, что я не имею права здесь жить". "Он те наговорит. Один приходил?" Я объяснил, что кто-то ждал на улице; какие-то люди, я их не видел. "Ну и этого тоже считай, что не видел". "Да он передо мной сидел, за моим столом, вот как ты сейчас". "Ну и что? Мне тоже,- сказала она,- разные черти снятся". "Ты его знаешь?" "Кого?" "Мужика этого". "Да ты что? Он, чай, давно уж помер". Она подняла на меня ясные глаза. "Милый,- сказала она,- поживешь, привыкнешь". В сенях послышался шорох. Мавра Глебовна встала и впустила малыша, похожего на карлика. "К мамке в гости пришел? - сказала она.- Чай с нами будешь пить?" Мальчик ничего не ответил, сидя на коленях у Мавры, потянулся к вазочке и схватил несколько конфет. "Куды ж столько? Ты сначала одну съешь.- Мальчик полез с колен.- Ну, поди, бабку угости". Его башмаки зашлепали на крыльце. Длился, истекал зноем нескончаемый полдень, занавешенный белыми облаками. Я спросил: где его родители? "В городе. И носа не кажут. Вот так и живем. Еще чайку? Ну-кась,- сказала она,- дай руку". "Зачем?" "Руку давай, говорю". "Ты что, гадалка?" "Гадалка не гадалка, а сейчас все про тебя узнаю". "Я сам могу рассказать". "Откуда тебе знать? Никто пути своего не знает". Она разглядывала мою ладонь, поджав губы, как смотрят, проверяя документы. "Что же там написано?" "А все написано". Я сжал руку в кулак. "Разожми. Боишься, что твои тайны узнаю? Эва! Долго жить будешь, три жены у тебя будет". "Откуда это известно?" "Известно. Вот, видишь - первая, вот вторая. А вот там третья". "Одна уже была". "Значит, еще две будут". Я засмеялся: "Что-то уж слишком много". Она рассказывала: "Василий Степанович у меня хозяйственный, все достает, если что надо, рабочих привезет. Жаловаться грех. Не знаю,- проговорила она,- может, у него там в городе кто и есть". "Отчего ты так думаешь?" "Да чего уж тут думать, коли у нас с ним ничего не получается. И так, и сяк, а в избу никак. Может, я уже старая. А может, силы у него нет, вся сила в заботы ушла, его на работе ценят". "Детей у тебя нет?" - спросил я. "Нет. Была девочка, от другого, да померла". "И у меня,- сказал я,- была девочка". ХI Не могу сказать, чтобы работа моя подвигалась бодрым темпом, говоря по правде, она почти не двигалась. Не внешние, а внутренние причины были тому виной. Раздумывая над своим проектом, я обнаружил опасность, о которой давно следовало подумать: риск потерять свою личность. Смешно сказать: то, за чем я охотился, что хотел восстановить, заново отыскать, отшелушить, как ядро ореха,- оно-то как раз и ускользало от меня. Я должен был отдать себе ясный отчет в этой опасности: намерение реконструировать свою жизнь - месяц за месяцем, а если можно, день за днем, не упустив ни одной мелочи на дне моей памяти, ни одной тени в ее подвалах и закоулках,- неизбежно приведет к тому, что я не увижу за деревьями леса. Я предчувствовал, что из этого получится: старательное перечисление мельчайших событий прошлого заслонит, поставит под сомнение то, что было исходной посылкой всей этой затеи:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37