ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Гвидо не до конца мог постигнуть все это. Для его сознания это был довольно сложный образ. Но он понимал, что чем больше жизнь дает Тонио, тем больше он осознает, что не может наслаждаться ничем этим, пока не заплатит по старым счетам в Венеции.
Теперь Гвидо стоял один посреди бесконечной толпы, текущей по самой большой церкви в мире, и знал, что никто на свете не в силах ему помочь.
— Не могу, — прошептал он и отчетливо услышал свои слова среди множества окружавших его звуков. — Не могу жить без тебя.
Плотные лучи солнца застили ему глаза. Никто не обращал на него внимания, и он продолжал говорить, не двигаясь с места.
— Любовь моя, жизнь моя, голос мой, — шептал он. — Без тебя никакой ветер не наполнит мои паруса. Без тебя не будет ничего:
И то предчувствие, что мучило его по дороге в Рим — страх потери юного и преданного возлюбленного, — было ничем в сравнении с этой надвигающейся бездной.
Начался карнавал. Ночи стали теплее. Публика металась от одного зрелища к другому. Вернувшаяся в Рим графиня еженощно устраивала балы.
Гвидо отказался от всех планов на весну. Но агентам из Флоренции он все еще не дал никакого ответа. Если бы только ему удалось заставить Тонио согласиться еще на один ангажемент! Ведь, дав слово, Тонио ни за что не нарушит его, а это позволило бы выиграть время. Выиграть время — это было единственное, что он мог придумать.
* * *
Но однажды, вскоре после полудня, когда Гвидо писал для Беттикино и Тонио новый дуэт, желая проверить, не наскучило ли им все это — а им к этому времени и вправду наскучило, — к нему пришел один из самых важных помощников кардинала и сообщил, что синьор Джакомо Лизани, прибывший из Венеции, желает встретиться с Тонио.
— Кто это такой? — раздраженно спросил Гвидо.
Тонио не было дома — они с Кристиной веселились на карнавале.
Но как только Гвидо увидел этого белокурого молодого человека, он тут же его вспомнил. Несколько лет назад, в канун Рождества, он приезжал к Тонио в Неаполь.
Это был двоюродный брат Тонио, сын женщины, которая так часто ему писала. В руках он держал маленький сундучок или, скорее, ларец и желал лично преподнести его Тонио.
Он был очень огорчен, услышав, что Тонио сейчас нет. Когда же Гвидо назвал себя, он объяснил, в чем дело: более двух недель назад в Венеции после долгой болезни скончалась мать Тонио.
— Так что вы понимаете, — сказал он. — Я должен сообщить ему об этом лично.
Вышло так, что Тонио не объявился до самого представления, а непосредственно перед спектаклем Гвидо не решился сообщить ему печальное известие.
В результате это пришлось сделать уже после полуночи, когда молодой венецианец вернулся во дворец кардинала вместе с ларцом и как можно более мягко сообщил Тонио о случившемся.
Взглянув в этот миг в лицо юноши, Гвидо понял, что никогда больше не хочет видеть подобного выражения.
Потом Тонио поцеловал своего кузена, унес ларец к себе в комнату, открыл его и долго смотрел на содержимое, а немного погодя спокойно сказал Гвидо, что хочет выйти на улицу.
— Давай я пойду с тобой или провожу тебя к Кристине, — попросил Гвидо. — Позволь нам разделить с тобой твое горе.
Тонио долго глядел на маэстро, словно не понимая смысла его слов. И Гвидо почувствовал, какая пропасть отделяет и всегда будет отделять его от Тонио. Неведомая ему часть жизни этого человека, связанная с теми, кого он знал и любил в Венеции, была его тайной, в которую он не мог впустить никого.
— Пожалуйста, — еле слышно, пересохшими губами произнес Гвидо. Руки у него дрожали.
— Гвидо, если ты любишь меня, — сказал Тонио, — то позволь мне сейчас побыть одному.
Даже в таком состоянии он был ласков, он пытался улыбнуться, протянул Гвидо руку, чтобы его успокоить... И вышел из комнаты.
* * *
А вскоре после этого появился кардинал.
Гвидо сидел один и рассматривал вещи в ларце, который Тонио оставил открытым.
Внимательно разглядывая эти предметы, он чувствовал себя настолько опустошенным, что не мог произнести ни слова.
А вещей было много.
Там лежали ноты, в основном музыка Вивальди, в старых переплетах, с именем Марианны Трески, написанным девичьим почерком на обложках. А еще книги, французские волшебные сказки и рассказы о греческих богах и героях — еловом, книжки, которые обычно читают детям.
Но больше всего, пронзив острейшим ощущением несчастья, Гвидо потрясли разные детские, младенческие вещички.
Там была белая рубашечка, конечно же та, в которой крестили Тонио, и с полдюжины маленьких костюмчиков, все в целости и сохранности. Там были крохотные башмачки и даже пара маленьких перчаточек.
Обнаружились еще и портреты, эмалевые миниатюры и один маленький живописный портрет, на котором как живой был изображен красивый темноглазый мальчик, которым когда-то был Тонио.
Глядя на столь разные вещи, Гвидо понимал, что все это реликвии человеческой жизни, которые являются сокровищами для других и редко хранятся теми, кому когда-то принадлежали.
И вот теперь их почистили, упаковали и отправили в Рим как недвусмысленное свидетельство того, что в роду Трески не осталось ни одного человека, который любил бы когда-то жившего там юношу. Это выглядело так, будто бы и Тонио, и все те, с кем он когда-то делил свою жизнь, уже умерли.
Кардинал мягко спросил Гвидо, не нужна ли его помощь. Отослав слуг, он стоял один — терпеливый, бесконечно великодушный — и ждал простого музыканта, который заставил его томиться у двери, словно какого-то просителя.
Гвидо поднял на него глаза. Пробормотал вежливые извинения за этот конфуз. Он не мог понять, насколько сильно волнует этого человека правда о Тонио и в его ли власти хоть как-то изменить ситуацию.
Он проследил за взглядом кардинала, брошенным на странный набор разложенных на столе предметов.
— Мать Тонио умерла, — тихо сказал он.
За этими простыми словами лежало осознание того, что Марианна Трески, которую Гвидо никогда не видел и не знал, была, скорее всего, единственным обстоятельством, которое до сих пор удерживало Тонио от неизбежной поездки в Венецию.
5
Римский карнавал был в разгаре; шли последние, самые насыщенные вечера оперного сезона. С раннего утра до наступления темноты узкая Виа-дель-Корсо была запружена веселыми участниками маскарада. По обеим сторонам этой улицы, главной артерии города, находились трибуны, до отказа забитые зрителями в масках. Роскошно украшенные колесницы знатных семейств медленно ползли вдоль улицы, пригибаясь к земле под тяжестью фантастически разодетых индейцев, султанов, богов и богинь. Огромная платформа Ламберти была посвящена теме Венеры, выходящей из пены морской. Сама маленькая графиня, украшенная гирляндами цветов, стояла на ней в огромной морской раковине, сделанной из папье-маше.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168