ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

 


- Не желаю - и баста! Нету темы. Не машина я, в самом деле, чтоб за четыре дня фельетоны Октябрьские писать!
- Постыдились бы так говорить, товарищ! - произнес вдруг над ухом фельетониста чей-то густой, железный бас. - Просто срам, молодой человек! Фу!
Фельетонист вздрогнул и открыл глаза. Возле дивана стояла небольшая железная печка на маленьких ножках и укоризненно качала своей коленчатой прожженной трубой, похожей на шею жирафа.
- Что вам, собственно, угодно, гражданка? - строго спросил фельетонист. - И с вашей стороны это даже довольно неделикатно - врываться без спроса в кабинет к незнакомому, занятому человеку. Попрошу вас удалиться, я не имею чести быть с вами знакомым!
- Хо-хо! Это мне нравится! Не узнаете вы меня, что ли?
- Н-н-не припоминаю что-то, извините. Кто вы такая?
- Не припоминаете? - обиделась печка. - Очень мило с вашей стороны! Этого я от вас никак не ожидала! Я - "буржуйка".
- Буржуйка? Тем нахальнее ваше поведение. Между мной и буржуйкой не может быть ничего общего.
- Именно "буржуйка". Или "румынка". Как вам будет угодно. Не узнаете?
- Позвольте... "Румынка"... "Буржуйка"... Позвольте... Как будто бы... немножко ваша труба... мне знакома... - пролепетал фельетонист, всматриваясь в печку. - Где мы с вами встречались?
- Хо-хо! Эт-то мне нравится! Везде мы с вами встречались, дорогой товарищ. В частности, я у вас в комнате жила подряд три года - тысяча девятьсот девятнадцатый, двадцатый и двадцать первый. Вы еще меня тогда полным собранием сочинений Боборыкина топили. "Хорошо, шельма, писал, говорили, два месяца я на нем воду кипячу, а все конца-краю ему не видать". Ну, припоминаете теперь?
- Голубушка! - воскликнул фельетонист в сильнейшем волнении. Мам-мочка! Теперь узнаю! Узнаю! Ради бога! Какими судьбами? Садитесь, пожалуйста! Чайку, может быть, стаканчик выпьете? Кофейку? А я, признаться, думал, что вас давным-давно в Москве не существует.
- Вообще не существует. Но в частности, в полночь накануне Октябрьской годовщины... Иногда... В качестве, извините, праздничного призрака... специально для беллетристов... А насчет чаю не беспокойтесь, сыта по горло! Мерси!
- О, как мило с вашей стороны, что вы пришли! А то, знаете, буквально не знаю, что писать. Все в голове какие-то, представляете себе, жареные меньшевики с яблоками копошатся. То есть гуси... Обалдеть можно.
Печка укоризненно покачала головой:
- Ай-яй-яй! Нехорошо забывать спутников молодости. Нехо-ро-шо! Небось если бы не я, вы бы десять раз подохли и до девятой годовщины не дотянули. Ух какое было тяжелое время! Помните?
- Еще бы! Тяжелое, да! Но вместе с тем чудесное, незабываемое, героическое, молодое время! Вот, гражданка печка, смотрю я на вас - и передо мною всплывают одна за другой картины этого времени... Свистит буйный ветер революции. Холодно. Голодно. Коченеют руки. И вместе с тем как работалось! Замечательно работалось! Вызывает редактор. Так и так, говорит, красные части отходят от Царицына. Надо предотвратить панику. Бодрый фельетон. Через двадцать минут чтоб был на столе. Есть! И действительно... Еле в отмороженных руках держишь карандаш... Бумага рвется... И тем не менее ровно через двадцать минут у редактора на столе фельетон. Да не какой-нибудь, а огненный, страстный, ударный! Как динамитный патрон! Эх, было время!
- То-то же! А вы говорите - писать не хочется! Постыдились бы! Разленились вы, батенька, вот что! Отъелись. Обуржуились малость, извините меня, старуху, за откровенность. Говорите, что писать не о чем? Ерунда! Вспомните двадцатый год!
- Верно, правильно! - раздался тоненький голосок, и фельетонист с удивлением увидел у себя на плече довольно странную бутылочку из-под горчицы, с трубкой, воткнутой в пробку. - Что, может быть, вы и меня не узнаете?
- Н-не совсем... извините, уважаемая бутылочка... Что-то не припомню...
- Не припоминаете? Я так и знал! И никакая я вам не бутылочка! Я светильник-с. Обыкновенный бензиновый светильник образца двадцатого года. При моем свете вы писали тогда свои огневые фельетоны. Надеюсь, вспомнили?
При этих словах электрическая лампа погасла, а светильник торжествующе вспыхнул четырьмя яркими язычками пламени. Тени заметались по комнате.
- Узнаете теперь?
- Узнаю, узнаю. Как же! Милый вы мой, дорогой светильник!.. Садитесь!
На глаза у фельетониста навернулись слезы.
- А меня не узнаете?
- А меня?
- А меня?
Фельетонист вскочил с дивана и увидел, что комната наполнена множеством странных, но до боли знакомых вещей. Березовое полено молчаливо, но приветливо стояло у письменного стола, скептически поглядывая на начатый фельетон. Бязевые красноармейские кальсоны с клеймом сидели на стуле, небрежно закинув нога на ногу. По паркету бегали деревянные сандалии, отбивая чечетку. Мерзлый картофель громыхал в солдатском котелке. Медная зажигалка щелкала и стреляла длинным багрово-огненным языком. Серная спичка вспыхнула синей точкой, зашипела, затрещала, наполняя воздух удушливой вонью...
- Ты забыл нас, фельетонист?! - кричала восьмушка табаку, похожего на сухой конский навоз. - Это просто свинство! Это черная неблагодарность! Ты курил меня, когда писал свои пламенные агитки!
- Правильно, - поддержало березовое полено. - Он украл меня у своего соседа и при теплоте моего пламени сочинял героические стихи о взятии Перекопа.
- Он носил меня, - сказали иронически кальсоны, - когда ездил по фабрикам, выступал на устных газетах.
- И нас он носил тоже. Без нас он бы замерз! - закричали обмотки, разворачиваясь, как змеи, и извиваясь.
- А теперь он забыл о нас! Ренегат!
- Просто свинья! - возмущенно заметил фунт мяса из академического пайка. - Он иногда ел меня и товарища ячневую кашу. Если бы не мы, он бы сдох с голода.
- А я, по-вашему, что? Собака? - вспылил ломтик черного, мокрого, липкого, как замазка, колючего хлеба. - А я разве не поддерживал его в самые трудные минуты! Разве не я питал его фельетонный жар!
- Он из меня пил кипяток! - зарычала коробка с рваными краями. - Без меня бы он погиб! А теперь он смотрит на меня, как баран на новые ворота, и не узнает. Теперь он, видите ли, пьет чай с сахаром из граненого стакана в серебряном подстаканнике! Буржуй!
- Правильно! - вопили вещи.
- Фельетонист! Вспомни о нас! Вспомни и напиши фельетон... Нет, не фельетон, а поэму, чудесную, незабываемую, героическую поэму о нас, которые грели тебя, и кормили, и помогали тебе жить...
- Милые вы мои! - воскликнул фельетонист, еле сдерживая волнение, теплым клубком подступившее к горлу. - Помню вас. Помню, люблю, никогда не забуду больше! И вас помню, дорогое березовое полено! Я действительно украл вас у Сашки Ветрова, из комнаты номер одиннадцать. Но что же делать? Я коченел от холода. Надеюсь, вы не сердитесь на меня? И вас помню, о бязевые кальсоны!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104