ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


На следующий день доктор отдал все необходимые распоряжения. Он написал моим родителям, нанял преподавателя стенографии, обзавелся фонографом. Так как Ван ден Хевель был очень богат и к тому же безраздельно предан науке, он проделал огромное количество опытов, тщательно исследовав мои зрение, слух, мышечное строение, пигментацию. Доктор приходил во все большее воодушевление и восклицал: «Это потрясающе!»
Уже через несколько дней я понял, как важно, чтобы опыты проводились методически: от простого к сложному, от объяснимых отклонений – к необъяснимым. Кроме того, я прибегнул к небольшой хитрости: я раскрывал свои способности лишь постепенно.
Прежде всего доктор заинтересовался быстротой реакций моего организма. Он убедился, что острота моего слуха не менее поразительна, чем скорость речи. Во время опытов я воспроизводил едва различимые шорохи, улавливал отдельные реплики в гуле десяти-пятнадцати голосов. Также была установлена моя способность зрительно расчленять ряд последовательных движений, например, полет насекомого или галоп лошади, как при моментальной фотосъемке. Причем преимущество оставалось за моим зрением. Я мог одновременно охватывать взглядом движения целой группы людей, например, школьников, бегающих по двору во время перемены, пересчитывал подброшенные в воздух камни, чем не переставал удивлять доктора и его друзей.
Скорость моего бега, двадцатиметровые прыжки, умение необыкновенно быстро брать и ставить на место разные предметы больше всего нравились не столько доктору, сколько его близким. Дети и жена моего друга всякий раз радовались, когда во время загородных прогулок я обгонял несущегося галопом всадника или бросался вдогонку за ласточками. И в самом деле, я могу дать фору в две трети пути любому чистокровному жеребцу и легко обгоняю всех птиц.
Доктор, чрезвычайно довольный результатами исследований, так определил мое место среди людей: «Человеческое существо, обладающее неизмеримо большей скоростью движений не только по сравнению с другими людьми, но и со всеми известными животными. Выделяясь среди прочих существ быстротой реакций, оно заслуживает особого названия и места в системе живого мира. Необычное строение глаз и фиолетовый оттенок кожи являются первичными признаками принадлежности к данной общности».
Исследование мышечной системы не выявило ничего достойного внимания, за исключением крайней худобы. В строении слухового аппарата и кожного покрова были обнаружены несущественные особенности. Доктор подверг тщательному изучению мои черные с фиолетовым отливом волосы, тонкие, как паутина.
– Если бы вас еще анатомировать… – говорил он иной раз, шутя.
Время летело незаметно. Благодаря моей природной способности к быстрому письму и настойчивости, я довольно скоро овладел стенографией, причем к общепринятым сокращениям добавил несколько собственных. Мои записи расшифровывал стенограф, а кроме того, мы пользовались фонографами, выполненными по чертежам самого доктора и прекрасно приспособленными для воспроизведения моей речи в замедленном темпе.
Между мной и доктором установилось полное доверие.
Первые недели он никак не мог освободиться от подозрений, и это вполне объяснимо, что мои способности связаны с нарушением мозговой деятельности. Но как только это предположение отпало, наши отношения стали истинно дружескими и, как мне кажется, приятными для нас обоих.
Мы изучили мою способность видеть сквозь целый ряд так называемых светонепроницаемых веществ и сквозь воду, стекло, кварц, которые при определенной толщине слоя представляются мне интенсивно окрашенными. Как я уже говорил, я отлично вижу сквозь листву, деревья, облака, но с трудом различаю дно мелкого водоема. Стекло для меня не так прозрачно, как при обычном зрении, и к тому же представляется мне цветным. Кусок стекла большой толщины кажется мне черным. Доктор в полной мере удостоверился во всех особенностях моего зрительного восприятия; больше всего ему нравилось, что я могу видеть звезды в пасмурную ночь.
Только после этих опытов я заговорил с ним о том, что и цветовую гамму тоже вижу не совсем обычно. Эксперименты показали со всей очевидностью, что я не различаю красный, оранжевый, желтый, синий, голубой, наподобие того, как обычные люди не воспринимают цвета инфракрасного или ультрафиолетового спектра. Это весьма удивило доктора.
Результаты длительного и кропотливого изучения позволили Ван ден Хевелю совершить многочисленные открытия в различных областях человеческих знаний, дали ему ключ к пониманию неразгаданных явлений магнетизма, реакций соединения химических элементов, диэлектрической проницаемости и помогли разработать новые понятия в физиологии. Нетрудно себе представить, что может принести талантливому ученому знание того, какие еще неведомые оттенки приобретает металл при воздействии на него давлением или электрическим током или изменением температуры; что даже самые малые объемы бесцветных газов отличаются по цвету; что гамма цветов ультрафиолетового спектра, которая обычным людям кажется черной, на самом деле бесконечно богата оттенками; наконец, то, что электрическая цепь, кора деревьев, кожный покров человека меняют окраску каждый день, каждый час, каждую минуту.
Во всяком случае, занятия со мной давали доктору возможность наслаждаться научными открытиями, по сравнению с которыми умозаключения так же холодны, как пепел рядом с пламенем.
Ван ден Хевель без конца повторял:
– Это очевидно! Ваше исключительное восприятие цветов – результат необычной, убыстренной организации!
Мы терпеливо трудились в течение года, но ни разу я не упомянул доктору о модигенах. Мне так хотелось завоевать его доверие, прежде чем решиться на последнее признание.
И наконец, настал час, когда я почувствовал, что могу открыться доктору.
Был осенний пасмурный день. Уже неделю стояла мягкая, теплая погода без дождей. Мы с Ван ден Хевелем гуляли по саду. Доктор молчал, погруженный в раздумья, затем произнес:
– Как должно быть прекрасно уметь видеть сквозь толщу облаков… А мы, люди, жалкие слепцы…
– Но я вижу не только небо, – ответил я.
– Конечно, целый мир, не похожий на наш.
– Нет, еще один, совсем не тот, о котором я рассказывал.
– Как?! – вскричал он с жадным любопытством. – Вы что-то от меня скрыли?
– Самое главное.
Он застыл, как вкопанный, не сводя с меня тревожно-пристального взгляда, буквально завораживая меня.
– Да, самое главное.
Мы подошли к дому. Я бросился за фонографом. Слуга принес очень большой фонограф, усовершенствованный моим другом, и поставил его на маленький мраморный столик, за которым семья доктора теплыми летними вечерами обычно пила кофе. С помощью фонографа наша беседа протекала, как обыкновенный диалог.
– Да, я скрыл от вас самое главное, добиваясь прежде всего вашего безграничного доверия. Но даже теперь, после целого года нашей совместной работы, я все же боюсь, что вы мне не поверите.
Я замолчал, а фонограф повторил эту фразу. Доктор побледнел от волнения, свойственного всем большим ученым, когда они предчувствуют крупное открытие. Его руки дрожали.
– Я верю вам, – произнес он с некоторой торжественностью.
– Даже если я буду утверждать, что все живое, вернее, весь растительный и животный мир Земли – это не единственная форма жизни, существует и другая, не менее разнообразная, но невидимая для ваших глаз?
Он, наверное, заподозрил меня в оккультизме и, не сдержавшись, сказал:
– Ну да, мир духов, теней, призраков…
– Ничего подобного. Это мир живых существ, обреченных, как и мы, на недолгую жизнь, заботу о пропитании, борьбу и смерть.
Мир, столь же хрупкий и эфемерный, как наш; развивающийся по своим законам, в чем-то сходным с нашими, так же привязанный к Земле; так же безоружный перед опасностями, и в то же время совершенно отличный от нашего мира, никоим образом на него не влияющий. Единственное, что нас объединяет, это Земля, которую и мы, и они стремимся преобразовать.
Не знаю, поверил ли мне Ван ден Хевель, но, несомненно, мои слова сильно взволновали его.
– Они что, существуют в жидком состоянии?
– Мне трудно ответить на ваш вопрос, потому что природа этих существ противоречит нашим представлениям о материи. Земля и большинство минералов так же тверды для них, как и для нас, хотя они могут слегка погружаться в почву. Они абсолютно непроницаемы и прочны по отношению друг к другу. Эти таинственные создания могут проходить сквозь растения, животных, органические ткани, а мы, в свою очередь, также проходим сквозь них. Если бы они нас видели, возможно, мы в свою очередь могли показаться им бесплотными. Но, как и я, они не могут сказать ничего определенного о нашем мире. Эти существа – совершенно плоски, их размеры различны: одни достигают ста метров в длину, другие – крошечные, как наши насекомые. Некоторые из них питаются тем, что дает земля, другие – за счет себе подобных; но в отличие от нас у них это не связано с лишением жизни, им достаточно извлечь жизненную энергию.
Доктор перебил меня:
– Вы наблюдаете за ними с детства?
Я понял, что он имеет в виду. Он опасался умственного расстройства, которое могло поразить меня совсем недавно.
– Да, с детства, – ответил я твердо, – и могу вам это доказать.
– А сейчас вы их видите?
– Вижу. Их много в саду.
– Где, например?
– На аллее, на лужайке, на изгороди, в воздухе. Они живут и на земле, и в воде, и в воздухе.
– Их одинаково много повсюду?
– Их почти столько же в городах, как и в сельской местности, они встречаются и в домах, и на улицах. Те, что проникают в дома, обычно небольшие по размерам; по-видимому, попасть в помещение непросто, хотя деревянные двери не являются для них препятствием.
– А железо, стекло, кирпич?
– Они для них непроницаемы.
– Опишите мне одного из них, покрупнее…
– Вон под тем деревом – модиген, метров десяти в длину и почти такой же ширины, неправильных очертаний. Он выпукло-вогнутый, на его поверхности вздутия и впадины, он похож на огромную приземистую личинку. Но его нельзя считать эталоном, так как эти существа весьма разнообразны по форме в зависимости от разновидностей. Отсутствие объема у данной особи – общее для всех свойство, их толщина не превышает одной десятой миллиметра; самой же характерной особенностью модигенов являются линии, пересекающие тело во всех направлениях и заканчивающиеся двумя пучками. В каждом пучке – свой центр, похожий на пятно, выступающий из массы тела, а иногда, наоборот, более вогнутый. Центры не имеют определенной формы, они бывают круглыми или эллиптическими, изогнутыми или в виде спирали, иногда суженными в нескольких местах. Центры на удивление подвижны и увеличиваются прямо на глазах. Края их сильно пульсируют, словно охваченные волнообразным движением. Обычно линии, исходящие из центров, достаточно широкие, хотя встречаются и более тонкие; они расходятся лучами, превращаясь в огромное число едва различимых пятен, которые постепенно бледнеют и исчезают. Несколько линий, более блеклых, чем остальные, не связаны с центрами, они расположены особняком и пересекаются между собой, не меняя цвета: эти линии, изгибаясь, могут перемещаться по телу, тогда как центры и соединительные линии относительно неподвижны… Что касается окраски модигенов, я не берусь описать ее: ни один из цветов не встречается среди той гаммы, которую воспринимает ваш глаз, ни один не имеет названия. Соединительные линии сильно блестят, у центров их сияние слабее, а при пересечении они довольно блеклые, свободные линии имеют характерный металлический отблеск… Я собрал наблюдения об образе жизни, питании модигенов, но передам их вам позже.
Я остановился. Доктор дважды прокрутил запись, потом надолго замолчал. Ни разу еще я не видел его в подобном состоянии.
Его лицо сделалось суровым, непроницаемым, глаза словно остекленели, виски покрылись испариной. Он попытался заговорить, но не смог; Ван ден Хевель вышел в сад. Когда исследователь вернулся, то в его лице появилось что-то исступленное, фанатичное. Он скорее походил на приверженца нового учения, нежели на охотника за научными сенсациями.
1 2 3 4 5