ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Их просто распирало от стремления понять самим, что же происходит и произойдет завтра, опрокинуть на читателя свои мысли о завтрашнем дне. Это были годы надежд, сомнений и множественности мнений. С началом тридцатых фантастика умерла. Различие в мнениях было отменено, литература должна была выражать официальную точку зрения на прогресс, в первую очередь технологический (о социальном лучше было молчать, ограничиваясь заявлением о всеобщем счастье). И вот, с 1930 года, более четверти века фантастика у нас влачила жалкое существование на грани научно-популярной и научно-пропагандистской литературы. И лишь с крушением сталинской эпохи, с появлением надежды на новый виток прогресса она вспыхнула вновь и также одновременно в нее вошли как бы накопившие под спудом силы и талант и ожидавшие возможности сказать свое слово такие писатели, как Стругацкие, Биленкин, Михайлов, Варшавский, Аксенов, Гансовский, Савченко, Альтов, Полещук... можно сказать, что с этого периода расцветает талант и тех писателей, кто начал печататься несколько раньше - я имею в виду Ефремова и Гуревича. Появление современной волны в СССР совпало не только с хрущевской оттепелью, но и с выходом страны в космос. Таким образом, простая статистика убеждает нас, что пики появления новой генерации писателей-фантастов в США и СССР не совпадают, хотя можно до какой-то степени сопоставить американскую волну 40-х годов и нашу - конца 50-х. Обе волны были связаны с коренными переменами в науке и цивилизации, и, очевидно, можно найти связь между научным и техническим развитием США в начале сороковых годов и прогрессом СССР в конце 50-х - некоторые объективные характеристики периодов могут совпасть. Но даже и без различия в развитии науки и техники и, соответственно, влияния этого развития на сознание писателей ясно, что в СССР в конце 30-х - начале 40-х годов не мог возникнуть всплеск фантастики. Ни идеологическая обстановка, ни книжный рынок не создали для этого условий. В то же время нельзя было ожидать новой волны от американской литературы в конце 50-х по несколько странной для нас, но понятной для исследователя американской фантастики причине: из-за выхода Советского Союза в космос. Октябрьские события 1957 года были восприняты общественным мнением как первое чувствительное поражение западного мира, чему есть масса доказательств, и это было вдесятеро более сильным ударом по американской фантастике, которая не только читателей, но и саму себя в течение десятилетий убеждала и убедила в том, что в исследовании космоса у США нет и не может быть соперников, и уж тем более их нельзя ждать из Кремля. Можно провести еще одну параллель: после взрыва атомной бомбы в США и потом над Нагасаки в Америке произошел всплеск фантастики, повествующей о гибели мира в атомной катастрофе и о третьей мировой войне. Читатель ждал этого, писатель отвечал на его вопросы. В советской же литературе это событие не получило никакого отражения и, уж конечно, не привлекло к фантастике новых авторов, потому что бомба была не нашей и вообще сомнительной. Нам было ясно, что мы и без этой бомбы победим, а скоро и нашу сделаем (на всякий случай) и сделали. В Америке говорили, что мы ее украли. Мы об этом не знали, а знали бы - не поверили. Мне кажется, что выход советских спутников, а затем и полет Гагарина в космос оказали на американскую фантастику значительное влияние и в какой-то степени изменили ее вектор. Если до конца 50-х годов американская фантастическая литература, отработав тему третьей мировой войны и всеобщей гибели, перешла к футурологическим композициям в космосе и пребывала в том мире, который был точным продолжением США, а любые отклонения от этого стандарта были вызваны Врагом человечества (облик, цвет кожи, число конечностей и идеологическое обрамление были различными и менялись с ходом времени, как шпионы в советских романах предвоенной поры) и немедленно пресекались бравыми астронавтами. С начала 60-х утверждать, что монополия США на Галактику сохранится навечно, стало несколько наивным, и, по крайней мере, лучшие и самые умные писатели стали учитывать в своих романах существование Советского Союза. В зависимости от отношений между нашими странами русские появлялись то в качестве соратников (Кларк, Бен Бова...), то в качестве смертельных врагов. После нескольких лет соперничества в исследовании космоса США сначала догнали нас, а затем и обошли. С годами это преимущество стало весьма очевидным, и, в то время как американцы оставляли на Луне следы своих башмаков, мы браво утверждали в газетах, что беспилотные полеты куда прогрессивнее и вообще непонятно, что там американцы делают на этой самой Луне. Потом появился "Шаттл", на который мы отважно ответили превращением космической программы в извоз для дружественных иностранцев... Соперничество в космосе прекратилось. Прекращение соперничества, появление "Шаттла" и высадка на Луне нового взлета "космической" фантастики, по примеру 40-х годов, в США не дали. "Космическую" линию поддерживали классики, подобно Артуру Кларку, Азимову и Хейнлейну, но они перешли от простых историй о космических полетах к философским полотнам. "Люди-боги" Азимова, "Одиссеи" Кларка или его же "Свидание с Рамой", "Чужой среди чужих" Хейнлейна - это струя не господствующая, но значительная, и ее поддерживают более молодые писатели, такие, как Бредфорд, Брин, Дик Бир. Но основная, широкая, разноцветная, порой мутная, а порой искристая река англоязычной фантастики все более тяготела к дремучим и таинственным лесам "фэнтези".
Роберт Хейнлейн вошел в американскую литературу в конце 30-х годов. Он стал одним из ее создателей, может быть, наиболее знаменитым в Америке ее классиком (у нас он пока значительно меньше известен, потому что где-то, кто-то, когда-то в коридорах власти сказал, что Хейнлейн реакционер, потому что выступает за сохранение "прогнившей и лживой" американской демократии). Будучи одним из создателей современной американской фантастики, Хейнлейн так и не стал приверженцем сказочных драконов и даже не отдал им дани вежливости. В то же время Хейнлейн двойствен и двойственность его, на мой взгляд, в значительной степени объясняется его биографией. Роберт Хейнлейн родился в 1907 году в маленьком городке Битлер штата Миссури и был одним из семи отпрысков механика по сельскохозяйственным машинам, выходца из Германии Рекса Ивара Хейнлейна и Бэм Лайли Хейнлейн. Вскоре после рождения Роберта семья переехала в Канзас-сити, где отец стал работать на фабрике сельхозмашин. Семья была кальвинистской, весьма строгих правил. Впоследствии Роберт как-то вспомнил, что ему разрешено было иметь колоду карт, чтобы показывать фокусы, но грозило суровое наказание, если бы он посмел в эти дьявольские бумажки играть. Никто в семье не выпил ни капли вина, никто не умел танцевать, о сексе говорить было строго запрещено. Запретов было множество, но, к счастью, Роберту не возбранялось читать в свое удовольствие, а также дружить с дедушкой по материнской линии, доктором Альвой Лайлом, который выучил Роберта играть в шахматы раньше, чем тот научился читать. Главным авторитетом и идолом мальчика был именно дед - сильный, справедливый, добрый, надежный и лишенный тех мелких предрассудков и суеверий, из которых строилась жизнь родителей. Кончив школу, Хейнлейн поступил в университет штата Миссури, намереваясь стать астрономом, но затем передумал и, выдержав конкурс, поступил в военно-морское училище. Мальчика, видевшего море не иначе как на книжных иллюстрациях, отчаянно влекли приключения. В отличие от иных курсантов, он не боялся дисциплины и запретов - к солдатской жизни он привык дома. Неудивительно, что Хейнлейн закончил училище одним из первых. К тому же он, с детства не отличавшийся физическими возможностями, стал чемпионом училища по фехтованию, лучшим стрелком. Американский флот получил преданного делу офицера, а литература заранее смирилась с тем, что никогда не получит в свои ряды "того самого Хейнлейна". Но в раскладе судеб не все еще было окончательно решено. Правда, меньше всех об этом знал сам Роберт. Он отлично и увлеченно прослужил пять лет артиллерийским офицером на первом большом авианосце "Лексингтон", и жизнь служаки, хоть порой уже тяготила его беспокойную натуру, ему еще не надоела. И вдруг - лейтенант Хейнлейн ощущает одышку, он то зябнет, то потеет, его трясет сухой кашель... при врачебном осмотре обнаруживается, что у лейтенанта туберкулез. Морская карьера завершена. Это трагедия. Она не сломила Хейнлейна, но настолько нарушила принятый им распорядок и направление жизни, что он начинает метаться. Образцовый моряк, образец дисциплины, патриот и моралист, выйдя из больницы, записывается на занятия в университет по курсу физики, зарабатывает деньги инженером на серебряном руднике, увлекается политикой и даже пытается стать конгрессменом в Калифорнии. И ни в чем не добивается успеха, хоть и вкладывает во все свои дела и увлечения все силы, которых у него осталось немного. Он даже (к счастью, отец об этом так и не узнал) основывает первый лагерь нудистов на западном побережье США, дружит со стриптизной танцовщицей и фотографирует обнаженных приятельниц. Была у Роберта Хейнлейна одна слабость, на которую никто не обращал особого внимания: он любил читать фантастику. Всегда выписывал или покупал немногочисленные дешевые журналы 30-х годов, а когда в журнале "Замечательные истории" увидел объявление о конкурсе на лучший рассказ среди читателей, с призом в пятьдесят долларов победителю, он тут же решил победить на конкурсе и получить пятьдесят долларов, которые были ему нужны позарез. Он написал рассказ, который ему самому так понравился, что Хейнлейн решил не отдавать его никому за жалкие 50 долларов. Он запечатал рассказ в конверт и отправил его в единственный солидный журнал, который назывался "Поразительная фантастика" (по-английски его название звучит как "Эстаундинг"), в котором работал лучший редактор довоенной фантастики, нашедший и воспитавший почти всех классиков американской фантастической литературы, Джон Кемпбелл. Кемпбелл принял рассказ, поставил его в номер и заплатил автору 70 долларов. Так Хейнлейн не выиграл конкурса, но вошел в литературу. Пожалуй, это случилось поздно. Обычно писатели начинают лет на десять раньше. Но Хейнлейн вошел в литературу так решительно, словно хотел пройти десятилетний срок за три года. Пожалуй, американский морской флот мог гордиться своим отставным лейтенантом. Я бы сравнил Хейнлейна с ньютоновским яблоком - он появился сразу, с неведомой ветки, совершенно спелым, и ввел в дело столько "правил игры", основал столько направлений в фантастике, что даже странно, как все это сделал один человек. Доказательством моей правоты может быть тот удивительный факт, что самые первые рассказы Хейнлейна с таким же успехом входят в антологии, как и последние. И если вы специально не занимались исследованием его творчества, то, клянусь, не догадаетесь, какой из рассказов написан в 1940 году, а какой - в 80-х годах. Хейнлейн прожил в фантастике пятьдесят активных лет, но совершенно очевидно, что он был призван в мир, чтобы вытолкнуть наверх, к настоящей литературе, дотоле презираемую в Штатах фантастику, потому что, в отличие от европейской традиции, давшей в начале XX века Уэллса, Конан Дойля, Чапека, Алексея Толстого, Булгакова, там она прозябала на полке для дешевого чтения. Что же основное внесено Хейнлейном в американскую фантастику? Я не знаю мнения литературоведов, но убежден, что Хейнлейн первый, кто начал в фантастике писать не об открытиях и событиях, а о людях. И все рассказы и романы Хейнлейна - от самого сильного и знаменитого до самого неудачного - о том же. О человеке в чрезвычайных обстоятельствах. Поэтому очевидно, что Хейнлейн, будучи человеком "от мира сего", мечтавшим о морской карьере, уважавшим в человеке силу, благородство, честь и в то же время воспитанный и впитавший в кровь кальвинистскую мораль жертвенности в ограничении себя (и в то же время всю жизнь сопротивлявшийся гнету этой морали), не мог на рубеже 40-х годов равнодушно относиться к тому, что происходит в мире.
1 2 3 4

загрузка...