ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

.. Действительно был, говорил и получил такой ответ? Может быть, Гани-киши сначала хочет заручиться заявлением, что он, Бахман, прощает Алигулу, а уж потом пойти в милицию и сказать: парень простил Алигулу, и ты, капитан Тахмазов, тоже забудь об этом происшествии, не передавай дела в суд?
У Бахмана еще не было портфеля, тетради для лекций и ручку он носил в десятикопеечном полиэтиленовом мешочке. Закинув ногу на ногу, он положил мешочек на колени и, глядя на беззаботно игравших детишек, обдумывал неожиданную просьбу Гани-киши. Что ответить, как ответить? Писать? Не писать? Жаждой мести он не горел... Вот если бы увидеть Тахмазова, посоветоваться...
- Сынок,- сказал Гани-киши,- ты, кажется, не слышал, о чем я говорил, или не понял?
- Я все слышал, Гани-баба, и все понял.
- Тогда почему молчишь?
Бахман молчал. Он и сам не знал, согласен ли дать такую бумагу, о которой, со ссылкой на капитана Тахмазова, просит старик. А Гани-киши думая, что Бахман либо боится, либо не хочет писать и тем самым спасать Алигулу.
И действительно Бахман был в затруднении. Если бы утром Гани-киши сказал, о чем хочет попросить, у него было бы время обдумать просьбу и прийти к определенному мнению. А теперь старик не давал ему думать, наседал, чувствуя, что если сейчас просимой бумаги не получит, то, может быть, не получит ее никогда.
- Бахман, родной мой, считай, что я умер, у меня никого нет и ты должен меня хоронить. Разве откажешься? Помоги мне в этом деле.- Сказав это, Гани-киши сунул руку в нагрудный карман и вытащил две пачки десятирублевок.Возьми эти деньги, сынок, здесь сто пятьдесят рублей, потрать их на свои нужды.
Увидев деньги, Бахман испуганно отшатнулся от старика:
- Что вы, Гани-баба! Мне ваших денег не надо. Спасибо. У меня есть свои.
Деньги так и остались в руке Гани-киши. Смяв их в ладони, он медленно отвел руку вбок. Не хотел, чтобы сидевшие напротив видели, что он предлагал деньги молодому парню. Это каждый мог истолковать по-своему.
- Не обижайся, сынок, и не подумай чего плохого. Я знаю, ты здесь один, студент, стипендии еще нет, дом далеко, а тут город, здесь деньги нужны, молодому человеку особенно. Надо купить то, это... Я даю тебе эти деньги от чистого сердца. Ведь ты из-за меня пострадал, от руки моего подлеца. Доля-ген я сделать тебе что-либо хорошее или нет? Если возьмешь эти деньги, я успокоюсь - хоть чем-то, а отплатил тебе за добро.
- Положите деньги в карман, Гани-киши, они вам понадобятся. Считайте, что вы сделали мне хорошее, и не обижайте меня.
В течение полутора месяцев Бахман наблюдал, как Гани-киши изо дня в день, с раннего утра до позднего вечера, мастерил для продажи всякие поделки. Сколько он на них зарабатывал? Копейки! Старик куда больше нуждался в деньгах, чем Бахман. Сколько времени собирал он эти сто пятьдесят рублей? И совал деньги, чтобы Бахману неудобно было отказать ему в просьбе. "Если ты так переживал за меня, то почему сразу, после скандала, учиненного сынком, не выразил ни сочувствия, ни сожаления? Денег я ни теперь, ни тогда не взял бы, а вот сочувственное слово кто отвергнет?"
В свою очередь Гани-киши раскаивался, что предложением денег задел достоинство парня.
- Опять говорю тебе, сынок: не думай, пожалуйста, ничего дурного. Я предложил эти деньги от души. Как-никак ты был ранен, понес ущерб. Хоть и не признаешься, а ведь ты страдал... Ну, хочешь, возьми эти деньги в долг, когда у тебя будут, отдашь, я не тороплю.
- Гани-баба, я вас прошу, положите деньги себе в карман и больше о них не вспоминайте, иначе я встану и уйду!
- Странный парень, э-э... Ну вот, смотри, положил,- и старик сунул пачку десяток в карман.- А теперь давай говорить о деле.- Гани-киши ласково провел рукой по полиэтиленовому мешочку, лежавшему на коленях Бахмана, как будто гладил ребенка.- Скажи мне, надеяться или нет, напишешь ты заявление участковому? - И Гани-киши взволнованно заглядывал в глаза Бахману и ждал от него только одного ответа- "да".- Вижу, сынок, ты почему-то уклоняешься от моей просьбы. Опасаешься, что такой поступок тебе повредит? Напрасно. Хочешь, принесу Коран, руку на него положу и поклянусь, что вреда от этого тебе не будет. Наоборот, доброе дело тебе зачтется. Алигулу поймет, что дальше так поступать нельзя, станет исправляться,- в конце концов, не зверь же он,- а Тахмазов порвет и выбросит акт... А я всю жизнь буду молиться за тебя аллаху,безостановочно говорил Гани-киши. Бахман остолбенело слушал.- Не думай, ради бога, что пристал к тебе старик как банный лист. Я к тебе обращаюсь, у меня нет другого выхода, в этом деле ты главный человек: как захочешь, так и поступишь, и я надеюсь, что ты меня не разочаруешь, ты же не бессердечный какой-нибудь.- Он убрал руку с колен Бахмана.- Ну, иди домой, пообедай, отдохни. И о моей просьбе не забудь, напиши этот клочок бумаги. И даже к Тахмазову тебе самому идти не придется, я сам отнесу.
Бахман ничего не обещал, не сказал ни "да", ни "нет", оставив старика в тревоге.
...От улицы, на которую вышел Бахман, к общежитию медицинского института вела оживленная магистраль, и машины по ней сновали часто. Бахман, стоя на углу, ждал такси. Ему хотелось уехать скорее, прежде чем его увидит тут с вещами кто-либо из соседей и начнет расспрашивать: куда едешь да почему едешь? У него не было времени и желания говорить с кем бы то ни было.
Бахман надеялся, но не был уверен, что покинул двор никем не замеченным и что только одна Гюляндам да парни, торчавшие на углу, знали о его отъезде, и еще Гани-киши. Потому что, уходя, он заметил, что занавеска на веранде Гани-киши колыхнулась и приподнялась; ему показалось даже, что он уловил вороватый взгляд старика. Значит, старик знал, что он покидает этот двор, и покидает навсегда, однако не вышел попрощаться. Ведь именно из-за него, из-за Гани-киши, он покидает этот двор, расстается с людьми, которых уважал и к которым привык.
Впрочем, теперь он старику не нужен. Гани-киши своего добился - после долгих колебаний Бахман написал заявление, о котором просил старик, и отнес ему домой. Вручил и тут же раскаялся в своем поступке, но дело было сделано, и Гани-киши, словно предчувствуя, что Бахман станет сожалеть и раскаиваться, побежал с его заявлением к участковому уполномоченному. Капитан Тахмазов долго читал заявление, словно не верил, Бахманом ли оно составлено, потом вздохнул, сказал: "Ну что ж, это веское основание для прекращения дела. Теперь твой сын, Гани-киши, избавлен от тюрьмы. Как я обещал, так и будет,- отпустим твоего крокодила, но легче ли будет от этого тебе и людям, пока неизвестно". Все это старик с радостью рассказал Бахману на cледующий день. И, увидев Бахмана расстроенным, стал многословно благодарить его: "Спасибо тебе, спасибо капитану Тахмазову, большое спасибо, сынок, благодаря вам Алигулу избежал наказания, он ото оценит, он это поймет, спасибо скажет, Бахман, спасибо, дорогой, и от меня, ведь я тоже избавлен от позора".
"А я вот не избавлен,- подумал Бахман.- Люди коситься на меня станут, дураком назовут и предателем". Весь вечер и весь следующий день Бахман не осмеливался взглянуть в лицо Гюляндам-нене. "Ты избавил от наказания Алигулу,говорил он себе,- точь-в-точь так, как в свое время избавили от наказания убийцу Пота Яхыо... То есть сделал, ни с кем не советуясь, нехорошее, подлое дело!"
И вся история Яхьи всплыла в его памяти. Яхья был их соседом. Работал начальником цеха на сыродельном заводе. И кто его знает, может, с делом своим справлялся, но его не любили за скаредность. К тому же ростом он не вышел, и люди насмешливо говорили, что, когда Яхья идет, пятками колотит себя по одному месту... Рост от человека не зависит - получай то, что дано природой, и за уродство люди Яхью не осуждали - какой есть, такой есть, живи... Но они возненавидели этого карлика, который в одно мгновение порешил огромного, сильного мужчину, почтальона Мулаима-киши.
Бахман учился тогда в седьмом классе и, вернувшись из школы, играл с ребятами в футбол на пустыре за домами. В их квартале недавно сломали стоявшие бок о бок ветхие лачуги медников, красильщиков, башмачников; улицу расширили, пробили дорогу, устроили тротуары; людям и машинам стало легче, и для детей стало раздолье - несколько дней они играли в футбол, как будто хотели наверстать потерянное в прошлые годы.
Кроме того, райисполком разрешил жильцам выдвинуть вперед уличные заборы; площадь дворов увеличилась, да и сами заборы, однообразные, вытянутые в одну линию, теперь не уродовали, а украшали улицу.
И вот когда ребята упоенно носились по футбольному полю, на этой похорошевшей улице поднялся страшный шум, и вдоль нее полетел слух, что скоропостижно умер почтальон Мулаим-киши. Все удивились: с чего это вдруг здоровый человек умирает?! И вслед за известием о смерти почтальона покатилась по улице новость: это Пота Яхья пролил кровь Мулаима. Дети и взрослые, старики и больные - все кинулись к месту происшествия. Когда Бахман с ребятами прибежали туда, Мулаима-киши уже уложили на носилки, накрыли простыней. Его жена ревела в голос, била себя кулаками по голове.
Вскоре приехали люди из милиции, из прокуратуры - выяснять причину гибели человека. Единственным свидетелем трагической смерти Мулаима-киши оказался каменщик Калантар. Он огораживал усадьбу Пота Яхьи - так, как указал хозяин. Работа была в полном разгаре, когда пришел со службы почтальон. Ему сразу бросилось в глаза, что Яхья отхватил себе большую часть нового участка земли. "Ты что же, сосед, на моем-то участке забор возводишь?" - "Ничего подобного,отвечает Яхья,- этот участок мне полагается." - "Как же,- говорит Мулаим-киши,- участок против моего дома, под моим окном, а ты его считаешь своим и забором огораживаешь?" Слово за слово - заспорили; скандал разгорался, хотя Калантар и пытался утихомирить спорщиков, тем более что правота Мулаима и неправота Яхьи были очевидны. Но коротышка Яхья продолжал наскакивать на Мулаима, тот отбивался; вдруг Яхья исхитрился, подскочил на своих коротких ножках и ударил старика в грудь; тот пошатнулся, упал на груду камней и затих. Оказывается, ударился виском об угол камня. Смерть наступила так неожиданно, что в нее сначала никто не поверил. Даже следователь усомнился. К тому же Пота Яхья был так жалок, так съежился от страха, что при своем малом росте был похож на гномика - не верилось, что он мог ударить и свалить с ног такого мужчину, как Мулаим-киши. "Правда ли то, что ты говоришь?" - спросил следователь Калантара. "А зачем мне врать,- отвечал Калантар,- у меня над головой аллах, а перед глазами правда, я все видел; во всем виноват Яхья".
И тут жителей квартала словно прорвало. Они долго молчали, прощая Яхье разные проделки,- то ли не считали нужным с ним связываться, то ли втайне жалея этого от природы вроде бы обиженного человека... "Смотрите,- говорил один,- что сделал этот карлик!" - "А что ты на его рост смотришь? Ты лучше прикинь,-говорил другой,- сколько у него денег, и поймешь, отчего он обнаглел. Если сложить в стопу собранные им деньги и поставить его сверху, то он в два раза выше Мулаима-киши окажется". А третий считал, что теперь Яхья отсидит и за убийство, и за тихое многолетнее воровство.
Той порой похоронили Мулаима-киши. Дочь и зять, справив поминки, уехали в Баку, и осталась в доме одна старуха жена горевать и плакать по сыну, не вернувшемуся с войны, и по мужу, погибшему от руки соседа. Прошло сорок дней, и вдруг является домой Пота Яхья, выпущенный будто бы на поруки до суда. Прошел месяц - суда нет, третий - Яхья сидит дома, трагедия постепенно забывается... А вскоре распространилась весть, что Яхья начисто оправдался, в смерти почтальона его вины не было. Говорили, будто жена н дочь Мулаима-киши написали прокурору письмо, в котором заявили, что соседа ни в чем не винят, а каменщик Калантар изменил свои прежние показания. "Надо мной,- говорил,аллах, он все видит, не даст солгать, во всем виноват сам Мулаим-киши - он говорил Яхье все, что взбрело на ум, оскорблял его, даже схватил камень и бросил в Яхыо, но споткнулся и упал, и упал так неудачно, что сразу и дух вон.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

загрузка...