ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Но об этом потом. Лопухин нажал кнопку звонка.
– Пригласите Петра Петровича минут через пять, – приказал он чиновнику для поручений.
– А вот теперь главное, Саша. – Директор департамента встал из-за стола.
Был он среднего роста, сухощав, на форменном сюртуке звезды Анны и Станислава.
– Сейчас мы вернем ценности владельцу. Похищены они у жены присяжного поверенного Глебова. Сами понимаете, при ситуации весьма пикантной. Поэтому наш долг – молчать, где были украдены вещи и как у грабителя отобраны. Мы, Саша, полицейские, сродни врачам.
Лопухин вскрыл пакет, опечатанный сургучом, вынул бриллиантовое колье с изумрудной звездой, браслет, серьги, два кольца. Камни в солнечном свете заиграли глубоким цветом.
– Да-с, – Лопухин взял в руки браслет, – целое состояние.
Дверь распахнулась и на пороге появился известный петербургский златоуст, самый шикарный столичный адвокат Петр Петрович Глебов.
Мазнул глазами равнодушно по человеку в полицейском мундире в чине таком, что и смотреть на него не надо. Он с некоторым изяществом подошел к Лопухину и пожат ему руку.
– Петр Петрович, рекомендую: мой протеже, с сегодня полицейский чиновник Александр Петрович Бахтин.
Глебов развернулся, словно на пружине, улыбнулся профессионально-обаятельно.
– Чрезвычайно рад составить знакомство. Судя по выправке, молодой человек, вы из военных. Постойте, постойте, Бахтин… Как же, как же! Помню. – Глебов звучно шлепнул себя ладонью по лбу. – Что-то с дуэлью. Шумная, романтическая история, сродни Дюма.
Он крепко пожал руку Бахтина. Задержал ее в своей и сказал весело:
– Милости прошу ко мне, завтра вечером. Будет узкий круг, наши дамы умрут от счастья. Они же год обсуждали вашу одиссею.
– Петр Петрович, – перебил адвоката Лопухин, – это же Александр Петрович нашел ценности вашей жены.
– Невероятно, – патетически воскликнул Глебов, – каков молодец! – Он держался с некоторой экзальтацией, играя одному ему известную роль. Он всегда словно находился в зале суда, который был его сценой.
– Только прошу вас, не расспрашивайте, как нам удалось найти грабителя, пока это служебная тайна.
– Молчу, молчу. – Глебов сложил драгоценности в мешочек. Но на пороге оглянулся. – Александр Петрович, жду вас завтра к восьми.
Вот там-то и попробовал Бахтин этот сладкий портвейн. Лучше и не было бы того вечера, скомкавшего всю его жизнь. Не хотелось ему вспоминать об этом нынешней ночью. Воспоминания засасывают, словно болото. Он отхлебнул еще глоток, прислушался. За окном загрохотали колеса по камням мостовой.
Кстати, о тех днях. Лопухин приказал его отправить на своем авто: черном с серебряным клаксоном в виде перекрещенных труб.
Садясь в машину, Бахтин понял, почему мужские вещи директор департамента сразу положил в стол. Вот такая жизнь была в начале нынешнего века.
Простучали колеса и стихли снова. Только часы тикают.
А потом что-то зазвенело. Тонко и протяжно. Так обычно пели стеклянные шары на рождественской елке, когда открывали форточку в гостиной.
Он прислушался, не понимая, грезится ли ему этот звук или на самом деле где-то поет сказочный шар его детства?
Дождь, безостановочно ливший, перестал, и в номере стояла непривычная предутренняя тишина.
И вдруг вновь возник непонятный звон. Бахтин подошел к балконным дверям. Звенели капли. В камне балкона переливалось в свете фонарей крохотное озерцо. Видимо, ямка была глубокой, потому так и звенели падающие капли.
Бахтин вернулся, взял папиросу, прикурил и снова вышел на балкон.
Под ним лежал Париж. Улица Сен-Мартен была залита плывущим газовым светом и башня Сен-Жак, словно страж, нависла над ней. Где-то недалеко пробили часы, отсчитав пять ударов. Голос их вибрировал в мокром воздухе.
Улица начинала оживать. Простучал по мостовой фургон, и запах свежего хлеба долетел до третьего этажа.
Бахтин курил, глядя, как зарождается новое утро. Оно подступало, как нечаянная радость.
Прямо напротив ярко загорелись два окна, с грохотом распахнулась дверь. Открылось кафе. И тут Бахтин вспомнил, что со вчерашнего обеда ничего не ел.
Он погасил папиросу и пошел одеваться. В номере, в стенном шкафу, висел темно-зеленый мундир с витыми серебряными погонами.
В Петербурге ему было строго указано: получать французский орден в подобающем виде. А подобающий вид у чиновника, служащего по Министерству внутренних дел, тем более у полицейского, единственный – в мундире.
Бахтин вынул мундир. Золотом и эмалью блеснул на зеленом сукне крест Почетного легиона. Господи, сколько интриг, сколько непонятных намеков и разговоров предшествовало его поездке в этот город. И все из-за эмалевого с золотом крестика.
Вчера префект полиции, месье Люпен, маленький, седобородый, подвижный, даже чуть подпрыгнул, прикалывая крест к его мундиру.
В парадном зале Ратуши народу было немного, десятка два французских полицейских, пяток репортеров и один любезный сердцу соотечественник. Увидев его прямую спину и усы, Бахтин сразу же понял, кого прислало посольство на церемонию.
Приколов крест, префект хлопнул в ладоши. Присутствующие тоже почтительно похлопали. Только представитель посольства стоял как полицейский пристав в табельный день.
– Мадам, месье. – Префект Люпен вздернул голову, задиристо подняв бородку. – Я предлагаю перейти в соседний зал и выпить по бокалу вина за друга Франции, прекрасного русского криминалиста, месье Бахтина.
В соседней комнате, вернее, маленьком зале, во всю стену висело батальное полотно, где французские кавалеристы шли в атаку на ощетинившееся штыками каре.
На столе стояли бутылки с вином, перно, коньяком. В большом блюдце скромно лежали пирожки.
«У нас, – подумал Бахтин, – по такому поводу гуляли бы дней пять». Неслышно подошел лакей с подносом. Бахтин взял бокал.
– Господа, – префект полиции поднял бокал, – теперь мы можем сказать нашему русскому другу о том глубоком уважении, которое мы испытываем к нему и его отечеству.
Потом Бахтина увезли журналисты и они славно погуляли в кабачке на Монмартре.
Именно там, ближе к вечеру, когда шампанское возбудило всех до чрезвычайности, тосты стали длинней и запутаннее, а подсевшие женщины необыкновенно красивы, Бахтин увидел знакомое лицо.
В углу сидел человек в аккуратном сером пиджаке, галстуке в горошек. На столе перед ним стояла бутылка «Пинар» и жаркое в глиняном горшочке. – Боже мой, – сказал Бахтин, – Митя.
Он встал и пошел к столу лучшего своего друга по первому Московскому кадетскому корпусу Мите Заварзину.
Правда, окончив корпус, Митя вышел в университет, что тогда просто ошеломило кадетов их роты. Получить золотую медаль и не пойти в училище, где вполне можно стать портупей-юнкером, казалось тогда немыслимой глупостью.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104