ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

- воскликнул он в отчаянии.
Девушка вспорхнула с ковра и, схватив его за руку, прошептала:
- Пошли со мной!..
И торопливо повела его, лавируя между ширмами и зеркалами. Она шла все быстрее и быстрее. И вот уже Гаврилеску бежал за ней и хотел было остановиться передохнуть, но девушка не позволила.
- Поздно, - прошептала она на бегу, и снова ему показалось, будто голос ее посвистом долетел откуда-то издалека.
Но теперь голова у него не кружилась, хотя надо было обегать бесчисленные диваны, и мягкие подушки, и сундуки, и ларчики, накрытые коврами, и странной формы большие и маленькие зеркала, вдруг возникавшие перед ними, словно бы их только что поставили на ковре. Из коридора, образованного двумя рядами ширм, они неожиданно вырвались на простор солнечной залы. Две другие девушки ждали их там, опершись на рояль.
- Что ж вы так долго? - спросила рыжеволосая. - Кофе остыл.
Гаврилеску перевел дух и, шагнув к девушкам, поднял обе руки, будто защищаясь.
- Ах, нет! - сказал он. - Я больше не пью. Уже достаточно. Я, барышни, хоть и натура артистическая, но жизнь веду правильную Не люблю понапрасну сидеть в кафе...
Но девушка, будто не услышав его слов, повторила, обернувшись к гречанке:
- Что ж ты так долго?
- Он вспомнил Хильдегард.
- Зачем ты разрешила? - укоризненно сказала третья девушка.
- Нет, но позвольте, - перебил Гаврилеску, подходя к роялю. - Это уж мое дело. И никто не может мне воспрепятствовать. То была трагедия моей жизни,
- Теперь надолго, - сказала рыжеволосая. - Опять запутался.
- Нет уж, позвольте, - возмутился Гаври-леску. - И вовсе я не запутался. То была трагедия моей жизни. Я вспомнил ее, едва переступил ваш порог. Послушайте! - воскликнул он, подходя к роялю. - Я вам сыграю, и вы поймете.
- Зачем ты ему разрешила? - прошептали разом две девушки. - Теперь он никогда нас не отгадает.
Несколько мгновений Гаврилеску сосредоточенно молчал, потом склонился над роялем и вскинул руки над клавишами - как если бы собирался сыграть нечто бравурное. И вдруг воскликнул:
- Вспомнил! Я знаю, что случилось.
Он вскочил из-за рояля и, не поднимая глаз, стал разгуливать по комнате.
- Теперь я знаю, - повторил он. - Это было, как сейчас, летом. Хильдегард с родителями уехала в Кенигсберг. Было ужасно жарко. Я жил тогда в Шарлоттенбурге и покидал дом, только чтобы прогуляться в тени деревьев. Высокие старые деревья давали густую тень. И было безлюдно. Слишком было жарко. Никто не решался выходить из дому. И вдруг - девушка, она рыдала, закрыв лицо руками. Перед ней стоял маленький чемодан, она сняла туфли и поставила на него ноги, и я очень удивился, когда услышал: 'Гаврилеску, я так несчастна'. Разве мог я предположить?.. - Он перестал ходить по комнате и круто повернулся к девушкам. - Барышни, - провозгласил он патетически, - я был молод, красив, у меня была душа артиста! Вид покинутой девушки разрывал мое сердце. Я заговорил с ней, попытался ее утешить. Так началась трагедия моей жизни.
- Что же теперь делать? - спросила рыжеволосая, обращаясь к подругам.
- Подождем, посмотрим, что скажет старуха, - предложила гречанка.
- Если еще подождем, он и вовсе нас не отгадает, - сказала третья девушка.
- Да, трагедия моей жизни... - продолжал Гаврилеску. - Ее звали Эльза. Но я покорился. Я сказал себе: 'Гаврилеску, так должно было случиться. Не судьба! Нет счастья артистам...'
- Видите? - снова заговорила рыжеволосая. - Теперь он опять запутался, и неизвестно, как выпутается.
- Это рок! - воскликнул Гаврилеску, воздев руки и поворачиваясь к гречанке.
Девушка слушала его, улыбаясь, заложив руки за спину.
- Бессмертная Греция! - воскликнул он. - Мне не пришлось тебя увидеть.
- Не надо об этом! Не надо! - воскликнули разом две другие девушки. Вспомни: ты нас избрал!
- Цыганка, гречанка, еврейка, - произнесла гречанка, многозначительно заглядывая ему в глаза. - Ты так хотел, ты нас избрал...
- Угадай нас! - крикнула рыжеволосая. - И ты увидишь, как будет прекрасно!
- Какая из нас цыганка? Какая цыганка? - наперебой спрашивали все три девушки, окружив его.
Гаврилеску быстро отступил к роялю.
- Так, значит, вот как тут у вас принято. Артист или простой смертный вы одно твердите: отгадай цыганку. А зачем, скажите на милость? Кто распорядился?
- Такова наша игра, так принято у нас, цыганок, - сказала гречанка, попробуй угадай. Не пожалеешь.
- Но я не расположен играть, - возразил Гаврилеску с горячностью. - Я вспомнил трагедию моей жизни. Ибо, видите ли, теперь я очень хорошо понимаю: если бы в тот вечер в Шарлоттенбурге я не вошел бы с Эльзой в пивную... Или даже если бы я вошел, но если бы у меня были деньги, чтобы заплатить за еду, жизнь моя сложилась бы иначе. Но случилось так, что у меня не было денег, и заплатила Эльза. И назавтра я пытался раздобыть несколько марок, чтобы отдать ей долг. Но не нашел. Все мои друзья и знакомые разъехались. Было лето, стояла ужасная жара...
- Он снова испугался, - прошептала рыжеволосая, опустив глаза.
- Так слушайте, ведь я еще не закончил! - крикнул Гаврилеску взволнованно. - Три дня я не мог раздобыть денег и каждый вечер приходил к Эльзе на ее временную квартиру; приходил, чтобы извиниться, что не нашел денег. А потом мы отправлялись вдвоем в пивную. Если бы хоть я выдержал характер и не ходил с ней в пивную! Но что вы хотите? Я был голоден. Я был молод и красив, Хильдегард была в отъезде, и я был голоден. По правде говоря, случались дни, когда я вовсе не ел. Жизнь артиста...
- Что же теперь делать? - прервали его девушки. - Ведь время идет.
- Теперь? - воскликнул Гаврилеску, снова воздев руки. - Теперь хорошо, тепло, и мне у вас нравится, потому что вы молоды, красивы, вы здесь рядом и готовы поднести мне варенье и кофе. Но мне больше не хочется пить. Теперь мне хорошо, я прекрасно себя чувствую. И я говорю себе: 'Гаврилеску, эти девушки чего-то от тебя ждут. Доставь им удовольствие. Если они хотят, чтобы ты угадал их, угадай. Но будь осторожен! Будь осторожен, Гаврилеску, если снова ошибешься, они закружат тебя в хороводе и ты не очнешься до утра'.
И, улыбаясь, он зашел за рояль, обратив его в щит от девушек.
- Так, значит, вы хотите, чтобы я вам сказал, какая из вас цыганка. Хорошо, я скажу...
Девушки оживились, стали рядом, молча уставились на него.
- Я скажу вам, - помолчав, продолжал он.
И мелодраматическим жестом выкинул руку к девушке, покрытой бледно-зеленой вуалью. Девушки застыли, будто не веря своим глазам.
- Что с ним? - спросила наконец рыжеволосая. - Почему он не может угадать?
- С ним что-то случилось, - сказала гречанка. - Он вспоминает о том, что потерял, он заблудился в прошлом.
Девушка, которую он принял за цыганку, выступила вперед, взяла поднос с кофейным прибором и, проходя мимо рояля, грустно улыбнувшись, шепнула:
- Я еврейка...
И исчезла за ширмой.
- Ах! - воскликнул Гаврилеску, ударив себя по лбу. - Мне бы следовало понять. В ее глазах было что-то пришедшее из дали веков. И на ней была вуаль - прозрачная, но вуаль. Она была будто из Ветхого Завета...
Рыжеволосая громко рассмеялась и крикнула:
- Не отгадал ты нас, барин! Не отгадал, кто цыганка.
Она провела рукой по волосам, тряхнула головой, и огненно-рыжие кудри рассыпались, закрыли ей плечи. Пританцовывая, она кружилась вокруг него, хлопала в ладоши и напевала, а волосы языками пламени лизали ее шею.
- Скажи, гречанка, как было бы, если бы он отгадал, - крикнула она, откидывая непослушные пряди.
- Это было бы прекрасно, - прошептала гречанка. - Мы бы пели тебе, и танцевали, и водили бы тебя по всем комнатам. Это было бы прекрасно.
- Это было бы прекрасно, - эхом повторил Гаврилеску и печально улыбнулся.
- Скажи ему, гречанка! - крикнула цыганская девушка, останавливаясь перед подругами, продолжая хлопать в такт и все сильнее притопывая по ковру голой ногою.
Гречанка крадучись подошла к Гаврилеску и стала что-то нашептывать; она говорила быстро, временами качала головой или прикладывала палец к губам, о чем - Гаврилеску не понял. Но он слушал ее, улыбаясь, глядел растерянно и временами повторял: 'Это было бы прекрасно!..' А цыганка топала все сильнее и все глуше, как из-под земли доносился до него ее топот, и, когда этот дикий, странный ритм стал непереносим, Гаврилеску сделал над собой усилие, ринулся к роялю и заиграл.
- Скажи теперь ты, цыганка! - крикнула греческая девушка.
Он слышал, как она приближается, будто пританцовывая на огромном бронзовом барабане, и через несколько мгновений почувствовал спиной ее горячее дыхание. И тогда, еще ниже склонившись над роялем, он обрушился на клавиши с такою гневной силой, будто хотел разбить их и вырвать, чтобы проникнуть в фортепиано, в самую его глубь.
Он больше ни о чем не думал, увлеченный новыми, незнакомыми мелодиями; казалось, он слышал их впервые, хотя они возникали в его сознании одна за другой, словно вспоминались после долгого забвения. Так прошло много времени, и, только перестав играть, он заметил, что один и в комнату спустились сумерки.
- Где вы? - испуганно крикнул он, вставая из-за рояля.
И, поколебавшись, направился к ширме, за которой исчезла еврейка.
- Куда вы спрятались? - крикнул он снова.
Тихонько, на цыпочках, точно хотел застать их врасплох, он пробрался за ширму. Здесь будто начиналась другая комната, переходившая в извилистый коридор. Комната была странная, с низким неровным потолком, ее чуть волнистые стены то исчезали, то вновь возникали из темноты. Гаврилеску сделал наугад несколько шагов, остановился и прислушался. Ему показалось, что именно в этот момент торопливые шаги прошуршали по ковру совсем рядом.
- Где вы? - повторил он.
Ему ответило только эхо. Он вгляделся в темноту и будто увидел: все три девушки жались в углу коридора; вытянув вперед руки, он ощупью двинулся к ним. Но вскоре понял, что идет в неверном направлении, ибо через несколько метров коридор сворачивал влево, тогда он снова остановился.
- Вы напрасно прячетесь, я все равно вас найду! - крикнул он в темноту. - Лучше выходите по доброй воле!..
И опять напряженно прислушался, вглядываясь в темноту. Все было тихо. Только, казалось, опять нахлынула жара, и он решил вернуться и подождать за роялем. Он очень хорошо помнил, откуда пришел, и знал, что сделал не больше двадцати - тридцати шагов. Вытянув вперед руки, он осторожно направился обратно, но через несколько шагов руки его уперлись в ширму, и он испуганно отпрянул. Еще несколько мгновений назад - он это твердо знал - ширмы здесь не было.
- Что вы задумали? Выпустите меня! - крикнул он.
И ему показалось, что вновь раздались сдавленные смешки и шорох. Тогда он осмелел.
- Может, вы решили, будто я испугался, - сказал он, стараясь придать своему голосу как можно больше бодрости. - Нет, позвольте, позвольте! поспешно прибавил он, словно ожидая, что его прервут. - Если я стал играть с вами в прятки, то только из жалости. Вот в чем дело: я пожалел вас. Увидел вас, бедных девочек, запертых в цыганской хижине, и сразу сказал себе: 'Гаврилеску, эти девушки тебя разыгрывают. Притворись, что им удалось тебя обмануть. Пускай подумают, что ты не знаешь, какая из них цыганка. Таковы условия игры!..' Таковы условия игры! - крикнул он во весь голос. - Но теперь наигрались, выходите на свет.
Он прислушался, улыбаясь, опершись правой рукой на ширму. В эту минуту кто-то пробежал мимо - совсем рядом. Он резко повернулся, вытянул вперед руки со словами:
- Посмотрим, кто ты. Посмотрим, кого я поймал. Уж не цыганку ли?
И долго шарил в воздухе руками, а когда остановился и прислушался, ниоткуда не доносилось ни малейшего шороха.
- Ну ничего, - сказал он, будто не сомневался, что девушки прячутся в темноте где-то совсем рядом. - Я еще подожду. Вижу, вы пока не поняли, с кем имеете дело. Потом пожалеете. Я мог бы научить вас играть на рояле. Вы лучше бы узнали музыку. Лучше бы поняли 'Песни' Шумана. Какая это красота!
1 2 3 4 5 6