ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Вас там нет. Я вас не вижу и не слышу. Ваша точка зрения здесь вообще не просматривается. Я хочу, чтобы вы взяли меня за руку и увлекли за собой, привели меня в вагон метро и рассказали обо всех пассажирах, весе­лых и заторможенных, показали зимнюю улицу и не­сомые ветром бумажные листы, рассерженного муж­чину с набухшими венами на висках, которые, кажется, вот-вот взорвутся, женщину, которая, сидя на улице за столиком кафе, ждет любимого мужчину и понимает, что он не придет. Наблюдайте. Живопишите. Не декларируйте, а рисуйте. Найдите верную деталь, которая позволит мне представить то, что ви­дите вы, почувствовать вашу историю изнутри.
Она возвращала мне текст. Я снова шла к столу и молча сидела, уставившись в клавиатуру. Больше жизни! Моего видения жизни! Хотела бы я знать, что я о ней думаю, об этой самой жизни! Тогда все бы сразу встало на свои места! Я вглядывалась в себя, но там никого не было.
Я привыкла не думать, а просто вести себя сооб­разно ситуации: агрессивно, враждебно, послушно, трусливо, пугливо. Я была подобна маленькому хищ­ному зверьку, который носом чует опасность, хвата­ет кур за горло и бежит, едва завидев человека.
Блондинистая дама оказалась беспощаднейшим из редакторов. Она сидела, склонившись над моим текстом как крестьянин над лисьей норой, и все штампы один за другим бросались ей в глаза.
– Машины не жужжат, – говорила она, – грозы не рокочут. Зима не покрывает землю белоснежным ков­ром, а тоска – не сдавливает грудь. Все это – запрещен­ные приемы. Чтобы показать засуху, опишите колдо­бины на дорогах, чтобы показать дождь, заставьте читателя шлепать по грязи. Если ваш собеседник на­пуган, пусть заикается. Покорность должна читаться в наклоне головы, а похоть – в блеске прищуренных глаз. Все решают позы, картинки, звуки, запахи! И тог­да эмоции забьют ключом. Они вырастут из точно подмеченных вами деталей, вам достаточно будет по­копаться в собственной памяти и бросить взгляд на происходящее вокруг. Только пусть это будет именно ваш взгляд!
Я не сразу поняла чего от меня хотят. Я относилась к словам с особым пиететом, не была готова обра­щаться с ними по-будничному бесцеремонно, пользо­ваться ими как подручным средством. Какое кощунст­во! Слова представлялись мне нотами для создания священной музыки: легкими, воздушными, благовон­ными и божественными. Я была запугана. Я записа­лась в библиотеку, едва научившись читать, и вероят­но, прочла слишком много складно написанных книг. Они смотрели на меня с высоты полок, и я всегда колебалась, прежде чем выбрать одну из них. В конце концов, чтобы не простаивать подолгу под их испыту­ющими взглядами, я решила читать по алфавиту. Бальзака я читала ужасно долго! И Кронина! И обоих Дюма, отца и сына! И Золя! И Толстого! Читая «Анну Каренину», я рыдала навзрыд. Больше всего меня по­тряс эпизод, в котором Анна, с ведома старого дворец­кого, тайком приезжает в петербургский особняк му­жа, чтобы проведать сына, и сталкивается с Карениным… Я перечитывала эту сцену в темноте сво­ей спальни, забравшись с фонариком под одеяло, и тряслась всем телом. Мне казалось, что я прячусь там, в комнате маленького Сережи. Я была растерянной матерью и дрожащим от горя сонным ребенком. Я яв­ственно слышала звон бубенчиков остановившегося у крыльца экипажа, скрип тяжелых дворцовых дверей, шорох нижних юбок, шум взбегающих по лестнице шагов. Я ощущала теплый запах детской одежды, на­щупывала отпечатки крахмальной наволочки на пы­лающих щеках ребенка, жадно впитывала его горячие соленые слезы, напрягала слух, боясь услышать тяже­лую поступь Каренина, прочесть в его безжалостных глазах немой приговор, обрекающий мою героиню на жизнь всеми отвергнутой неверной жены. Как Толсто­му это удавалось? Он давно умер, спросить было не у кого. А Набокову? Я специально прочла «Лолиту» по-английски, чтобы языком и небом почувствовать как это звучит. В одном из предисловий он писал: «Пестуйте детали, божественные детали».
Божественные детали…
Однажды блондинистая дама вынула из ушей серьги и, катая их по ладони, предложила мне новое упражнение:
– Опишите как вы обедали с тем человеком, который не давал вам проходу, помните…
Я покачала головой.
– Я видела его с десятком стажерок. Интересно, как он пытается их закадрить. Изобразите его огра­ниченность, похотливость, грубость, высокомерие. Давайте, давайте, только, пожалуйста, без общих понятий, которыми я только что воспользовалась. Больше деталей! Больше конкретики!
Я посмотрела на нее с недоверием. В конце кон­цов, они работали вместе… А вдруг это западня! Я колебалась. Глядя как она перекатывает серьги из ладони в ладонь, я пыталась угадать в ее движениях признаки неискренности, предательства, которого так боялась.
– Что, не хватает смелости? – переспросила она.
Почему она так настаивала? Чего хотела добить­ся? Где ловушка?
– Будете бояться – ничего не добьетесь. Ни в творчестве, ни вообще. Ваше спасение в ваших ру­ках. Никто другой, никакие посторонние люди не смогут вам помочь. Не ждите помощи извне.
Она шла мне навстречу, помогала разговорить­ся, выразить себя, избавиться от злости. Я этого не знала.
– Я вас не тороплю. Подумайте. Я уверена, что вы сможете… Поверьте в себя.
Я не спешила. Мы работали в одной комнате, и я украдкой за ней наблюдала, слушала как она беседу­ет по телефону, обращается за информацией, про­сит об услуге. Она со всеми общалась на равных, не нападая, не повышая тона, спокойно, уверенно. Да­же с курьерами, секретаршей, горничной она говорила уважительно. Я примечала все это, и постепен­но мои подозрения рассеялись, странное задание больше не вызывало протеста.
Однажды я положила ей на стол три машинопис­ных листка: рассказ о том, как я обедала с Коричневым в ресторане немыслимой звездности. Она прочла его, внимательно прищурившись и не выпуская из рук го­рящей сигареты. Потом подняла голову и, глядя мне прямо в глаза, произнесла легко и вместе с тем твердо:
– Получилось! Вы поняли. Вы прониклись…
И тут мне показалось, что передо мною распахну­лась дверь, так что в глаза хлынул ослепительный свет. Засверкали солнца, ангелы с архангелами затру­били в свои небесные рожки. Толстой и Набоков одо­брительно хлопали меня по плечу. Я испустила хрип­лый торжествующий вопль, воздела руки к небу, резво запрыгнула на верхнюю ступеньку пьедестала, потрясая боксерской перчаткой, и затянула гимн во славу себе самой. Я готова была кинуться ей на шею, но вовремя сообразила, что она вряд ли это оценит. Между тем, не дав мне опомниться, она продолжала:
– Урок номер два: если вам нечего сказать, не го­ворите вовсе. Не пытайтесь приступом красноречия замаскировать незнание предмета.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59