ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Виктор прикрыл воспаленные глаза, слушая шорох немца, срезавшего березку. На мгновение он задремал, но тут же очнулся от внезапно наступившей тишины. Еще не осознав до конца всего, Виктор инстинктивно схватил автомат, но тотчас тяжелый удар вышиб оружие из его рук. Немец навалился на Виктора и подмял под себя. Виктор попытался вывернуться, и они покатились по отлогому откосу, по камням, по щебенке, по жесткому карликовому ивняку. Задыхаясь, Виктор старался вырваться из цепких и сильных рук немца. В топкой хляби лощины, куда они скатились, немец оказался наверху. Виктор лежал на спине, а немец, придавив его своею тяжестью, занес финку. Виктор перехватил его руку, и тусклое жало застыло перед глазами.
Немец сжал воротник бушлата, и Виктор задыхался, перед глазами шли красные круги. Оба хрипели: у немца силы тоже были на исходе. Понимая, что если вот сейчас, сию секунду, не вырвется, то конец, Виктор напряг остатки сил, забрыкался, нанося ногами удары вслепую, и вдруг почувствовал, как расслабилась рука врага на горле. Он вывернулся из-под немца. Тот, расширив глаза, из которых ручьями текли слезы, согнулся и мычал. Гримаса боли перекосила его заросшее щетиной лицо. Виктор вскочил на колени и задом быстро отполз подальше от врага, а тот все корчился и стонал.
Задыхаясь от испуга и напряжения, Виктор на четвереньках, боясь потерять секунду на то, чтобы встать на ноги, бросился к автомату. Вскочил на ноги. Почувствовал, как они дрожат и как бешено стучит сердце.
Оскользаясь по сыпучему плитняку, он спустился вниз, поднял финку из грязи, обтер ее о штанину и вложил в ножны.
- Хенде хох! - сказал он и не узнал своего голоса, хриплого и сдавленного.
Немец не поднимался.
Виктор не сразу понял, что когда он забрыкался, то попал немцу коленкой в пах. И это спасло Виктора.
- Хенде хох, сволочь! - заорал он и вскинул автомат. - Ауф! Встать!
Сипло дыша, немец поднялся и стоял, качаясь и полуподняв руки над головой, глядел исподлобья, в глазах его был страх.
- Вмазать бы тебе сейчас, сволочь! - сказал Виктор и впервые в жизни выругался.
- Вмазать бы тебе сейчас! - повторил он. - Да нельзя, гад! Ком!
Немец нерешительно переступил с ноги на ногу.
- Шнель, шнель! - прикрикнул Виктор.
Немец стал взбираться на косогор.
- Будем делать волокушу, - сказал Виктор наверху. - Опусти руки. Работать надо. Арбайт!
Он показал немцу, как надо делать волокушу.
- И смотри! Если кинешься, то конец тебе. Капут! Ферштеен? - Виктор выразительно потряс автоматом.
Немец принялся плести из ветвей волокушу. Виктор рубил ветки, не спуская настороженных глаз с немца.
Кончив резать ветки, Виктор долго глядел на тускло блестевший нож. Его прошиб холодный пот от мысли, что вот от этой острой стали мог бы умереть. "Если он шагнет в сторону - конец ему", - твердо решил Виктор о немце.
Они сделали волокушу. Угробили на это почти целый день. Из поясных ремней смастерили постромки.
- Что у него тут написано? - спросил Виктор, показывая Генке тускло блестевшую бляху немецкого ремня. На ней были вытиснены какие-то слова и орел.
- "Гот мит унс", - тихо сказал Генка. - По-ихнему, "с нами бог".
- С ними бог! - усмехнулся Виктор, окидывая глазами пленного. Он хорошо помнил взгляд немца, когда у того в руках была финка.
Генку положили на волокушу.
- Надевай винтовки! - приказал Виктор и подал немцу незаряженные винтовки. - Тащи! И давай впрягайся.
Сам первым взялся за ремень. Сделали несколько шагов, остановились отдышаться.
- Бросьте меня, - слабо подал голос Генка.
- Ты что? В своем уме?
- Со мной не дойдете, а его надо быстрее доставить.
- И его доставим, и тебя. Он же тебя и притащит. Он здоровый.
- Не дойти со мной.
- Ты соображаешь, что говоришь? Замолчи! - прикрикнул Виктор.
Генка разговоров больше не заводил. Шли зарослями ползучего жесткого ивняка, с мелкими и твердыми, будто из жести, листочками. Сучья, цепляясь за штаны, мешали идти. Генке приходилось совсем плохо: ветки царапали ему лицо.
Кончались заросли кустарника, начиналось или болото, пятнистое, как шкура леопарда, с белой травой пушицей, или мелкие и острые камни.
Обессиленные, остановились на ночлег.
Внезапно ахнул гром, раскололось небо, и длинная молния осветила тундру неестественно белым светом. Резко похолодало, и начался дождь со снегом. Колючая крупа обжигающе секла лицо, руки, забивалась за ворот бушлата.
Снежная буря разгулялась по тундре. Люди плотно прижались друг к другу, стараясь сохранить остатки тепла. Холод сковывал тело, коченели руки. "Неужели конец? Только бы не уснуть! Только не уснуть!" - думал Виктор, чувствуя, как обманчивое тепло поднимается откуда-то с ног, разливается по телу, парализует волю, усыпляет.
- Ген, ты не спи. Слышь, спать нельзя - загнемся.
- Не сплю, - доносило полухрип-полустон, глухо, как из могилы.
Виктор заставлял себя подниматься, прыгал, приседал, хлопал руками по одеревенелым бокам. Ветер, прошитый колючим снегом, бил наотмашь по лицу, валил с ног. Буран гудел, все больше и больше набирая злую силу. Виктор поднимал немца, и они боролись, стараясь разогреться. Виктор чувствовал в чужих руках враждебность, чувствовал, что немец сильнее, и это пугало. Немного разогнав кровь и отглотнув из фляжки, они падали рядом с Генкой, прижимались к нему.
Сейчас бы костер, капельку огня, глоток горячей воды!
Долгим, нескончаемым кошмаром тянулась пурга. Время замерло над ними, оставив их лицом к лицу с разбушевавшейся стихией, наглухо замкнув в ледовом хаосе.
Когда кончилась вьюга, они не узнали тундру. Снежная пустыня простиралась перед ними. Пасмурное небо набухло свинцовой тяжестью и высевало хрусткую колкую изморозь.
Виктор встал, с трудом распрямил закоченевшее тело. Отгреб засыпанного снегом Генку.
- Жив?
Генка медленно поднял синие веки, равнодушно и как бы из далека поглядел на друга.
- На, хлебни. - Виктор подал фляжку.
Генка слабо повел головой и закрыл глаза. У него, как у покойника, заострилось обескровленное лицо. Виктор испугался: "Умрет!"
- Слышь, Ген, хлебни! - затряс он друга. - На! Хлебни!
Поднес фляжку к почерневшим Генкиным губам, насильно влил глоток.
- На еще!
Генка глотнул еще. Виктор начал растирать ему руки снегом.
- Во-от, - нараспев говорил Виктор. - Во-от, сейчас...
А что "вот", что "сейчас", и сам не знал.
Генка медленно оживал.
- А как он? - повел глазами Генка.
Только теперь Виктор вспомнил о немце.
- Вставай! - приказал Виктор. - Ауфштейн!
Немец попытался встать, но упал.
Синие, как и у Генки, веки его были закрыты, черная щетина клочьями торчала на провалившихся щеках.
- О-о, майн гот! - выдохнул облачко пара немец.
- "Майн гот, майн гот"! - озлился Виктор. - Хоть бы ты сдох!
- Дай ему выпить, - донесся шепот Генки.
- Айн глоток только. - Виктор подал немцу флягу и показал один палец. - Айн! Ферштеен?
Немец протянул скрюченные пальцы и не мог взять фляжку. Застонал.
- Ну, навязался ты на нашу голову! - процедил сквозь зубы Виктор. Давай руки! Хенде давай! Гебен хенде.
Немец протянул руки, и Виктор стал яростно растирать их снегом. Немец стонал, морщился, по провалившимся щекам текли мутные слезы.
- О-о! О майн гот, майн гот, - повторял он хрипло. И обреченным взглядом скользил по безжизненным снегам.
- На! Пей! - снова подал фляжку Виктор. - Айн глоток. Да поменьше глотай.
- Яволь, - прохрипел немец.
Закоченевшими пальцами немец взял фляжку, судорожно глотнул и умоляюще уставился на Виктора. Виктор смотрел на осунувшееся черное лицо пленного, на острый, в щетине кадык, на порванные ветром, кровоточащие губы, и непрошеная жалость шевельнулась в груди.
- Еще айн. - Виктор рассердился на свою слабость. - Нох айн! крикнул он на замешкавшегося немца. Немец торопливо отглотнул еще.
- Данке шён! - прохрипел благодарно.
- Вставай, вставай! Ауфштейн!
Немец с трудом поднялся.
Одежда на нем, пока он вставал, скрипела. На Викторе и Генке была такая же. Пальцы у Виктора совсем закоченели. Он дышал на них, совал в рот - не помогало. Сообразил сунуть их себе в штаны, между ног. И держал там, пока их не начало покалывать, пока не вернулась к ним способность шевелиться.
- Берись! - приказал Виктор. - Ком!
Немец взялся за ремень, и они потащили. Снег лежал сырой, рыхлый. Волокуша проваливалась, тащить было тяжело. Глоток шнапса согрел, разогнал кровь, но в животе по-прежнему резало от голода. Чувство сытости, временно наступившее после глотка спиртного, прошло, и есть захотелось пуще прежнего, но в кармане лежала только одна, последняя галета, которую Виктор берег для Генки.
Солнце в разрыве хмари осветило снег, но он не заискрился, не засиял, а матово налился молочным светом, набряк влагой, и идти стало еще труднее. Вместо зелени и удивительных полярных цветов, что буйно цвели вчера под арктическим солнцем, теперь была сплошная белая скатерть, кое-где расшитая торчащими из-под снега головками красных северных маков.
Немец что-то сказал, показывая рукой в сторону. Виктор пригляделся. Серый зверек хищно подкрадывался к чему-то. Виктор не сразу узнал песца, наполовину сбросившего роскошный зимний наряд. "Куда он крадется?" - и тут же увидел, что из-под снега торчит птичья голова на длинной шее. Он сорвал автомат с груди и торопливо прицелился. От пуль фонтанчиками взвихрился снег, песец сделал виртуозный прыжок в сторону и, проваливаясь в мокром снегу, улепетывал во все лопатки прочь.
Тяжело хлопая крыльями, на бреющем полете улетала и гусыня. Виктор выпустил очередь вдогонку, но промазал.
Немец вдруг кинулся в другую сторону, и у Виктора мелькнула мысль: "Сбежит!" - но тут же он понял, что немец бросился на второе гнездо. Оттуда с шумом и гоготаньем поднялась гусыня и стелющимся полетом тоже уходила все дальше и дальше, а Виктор, вскинув автомат, не мог стрелять: ему мешал немец.
- Да уйди ты к черту! Ложись! - заорал Виктор и, когда немец догадался и упал в снег, выпустил длинную очередь, но было уже поздно.
- Гад паршивый! - со слезами в голосе ругался Виктор. - Из-за тебя все, фашист проклятый!
Он подошел к гнезду, в котором лежало четыре еще теплых яйца, взял их в руки. Но яйца были насижены.
- Видишь! - чуть не плача, Виктор тыкал яйца немцу под нос. - На, жри! Фрессен!
Немец что-то извинительно лопотал.
- У-у!.. - бессильно мычал Виктор, чувствуя, что от голода еще невыносимее, еще ожесточеннее зарезало в животе.
Генка лежал закрыв глаза.
- Ген, как ты? - Виктор присел возле него.
Генкины веки медленно поднялись, но взгляд был пуст и отрешен. Остановившимися глазами Генка смотрел куда-то внутрь себя. Лицо его было страшно своей неподвижностью.
- Ген, Ген! - затряс друга за плечо Виктор.
Мутным, ускользающим взглядом Генка смотрел куда-то мимо. Сквозь сильную бледность явственно проступала синева возле губ и носа. И эта синева особенно пугала: Виктор где-то слышал, что так бывает у умирающих.
- Ты потерпи, Ген, потерпи. Немного осталось, - погладил Виктор друга по холодной щеке. С трудом, чувствуя боль в ногах, поднялся, зло сказал: - Ком!
Снег переливался на солнце, и это напомнило тот далекий ясный день, когда Виктор с отцом ездили на зайцев. В кошевке под собачьим тулупом ему было тепло и весело. Он вертел головой, оглядывая искрящуюся на солнце равнину, видел вдали бледно-голубые горы, и сердце замирало от счастья. Бодро пофыркивала лошадь и легко несла кошевку. Морозный воздух приятно холодил щеки.
Отец тогда убил двух русаков. Мать потушила одного с картошкой.
Десны обволокла голодная окись. Приказал себе не думать о еде. "Считай шаги! А об ЭТОМ не думай. Раз, два, три... Считай, а об ЭТОМ не думай". Русак был огромный и картошка румяная. "Не думай, слюнтяй! Думай о другом. Об ЭТОМ нельзя, нельзя!" И все равно продолжал думать.
К вечеру снег растаял. Шли теперь местом, где молчаливая тундра пугала своей безжизненностью и пустотой.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

загрузка...