ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Помочь? Ишь чего захотел, бездельник! Может, тебе свою зарплату отдать, оставить детишек голодными, неодетыми, необутыми…
— Простите… Но я сказал… бог в помощь…
— Как же! Поможет он тебе! Чего надо, говори!
— Да вот… за товаром приехал, ака…
— Что ж, ладно. Дам я тебе сахару.
— Так ведь своего сахара некуда девать: который уже месяц только сахар и выдаете мне.
— Ну, бери тогда мешков сто соли.
— Зачем мне соль? Себя солить буду, что ли?!
— А у меня больше ничего нет.
— Я слышал, вчера привезли апельсины, индийский чай. Вот давайте эти товары, то-то обрадуются покупатели.
— А меня? Меня-то кто обрадует?
— Вас пусть ваша женушка обрадует.
— Ты еще грубишь! Ничем не могу помочь тебе, склад пуст.
— Апельсины и чай привезли вчера. Знаю точно.
— Но чтобы привезти их, мы здорово поистратились…
— Ерунда!
— Вон отсюда!
— Я буду жаловаться, дойду до ОБХСС!
— Вон отсюда, тебе говорят! Ты мараешь высокое звание работника советской торговли! — Грохнув кулаком по столу, толстяк грозно поднялся со стула. Он широко раскинул руки в стороны, пошел на завмага, будто хотел вначале, на прощание, обнять его, а затем задушить. — Как смеешь ты ставить под удар выполнение государственного плана, отказываешься брать те товары, которые есть на складе! Тебя надо призвать к ответственности, твое место не за прилавком, а в тюрьме! Ты хапуга и рвач, наживающийся за счет честных советских покупателей!
— Э, не ори ты, нет тут дураков, которые клюнут на твою болтовню, сунут тебе взятку! — Парень-завмаг был, видно, крепенький орешек, не из пугливых, таких нахрапом не возьмешь: сжал довольно-таки увесистые кулаки, стоял, набычившись.
— Во-он, тебе говорят!
— Не ори, задохнешься. Мои работники честно трудятся, ни копейки с них не возьму, ты понимаешь? И своих не дам — дома мал-мала меньше восьмеро сидят. И были бы — не дал! Я тебя спрашиваю, ты отпустишь товар или нет?
— Не получишь…
Вдруг завмаг схватил увесистые счеты толстяка, занес их над головой.
— Ну ладно! Уж пришибу тебя, хоть за дело сяду — погань уничтожу!
Толстяк вдруг обмяк, неловко попятился, плюхнулся на стул и вдруг фальшиво расхохотался:
— Положи на место счеты, сумасшедший! Я ведь только пошутил. Сколько тебе нужно чаю?
— Четыре ящика.
— А апельсинов?
— Сколько дадите.
— Ну нельзя быть таким серьезным, совсем шуток не понимаешь. Как у тебя дома-то, детишки живы-здоровы?
— Да. Живы. И здоровы.
— А жена все еще учится?
— Учится.
— Я тебе все выдам, друг, но ты должен подбросить мне хоть двадцатку. Если я с тебя ничего не сдеру — непременно заболею. Пожалей меня…
— У меня нет ни копейки!
— Дай хоть рубль, чтобы я смог пообедать.
— В кармане у меня ничего, кроме автобусных абонементов.
— Ну ладно, давай хоть абонементы.
Отдав толстяку два абонементных билета, завмаг взял листок бумаги, на котором было выведено многозначительное слово «Фактура», и пошел прочь. А толстяк стал больно щипать себя за бока и хлопать ладонью по голому черепу, приговаривая: «Ох, какая же я тряпка, невозможная тряпка, и притом половая тряпка!» Однако вспомнил про очередь и снова приосанился…
Начали заходить еще завмаги. Эти особо не спорили, выкладывали то, что просил толстяк, и отправлялись за товаром довольные. Довольно потирал руки, само собой, и наш толстячок. Да и я не имел оснований для недовольства: фотоаппарат мой и магнитофон работали безостановочно, значит, задание свое я выполнял как следует. Весело чувствовала себя и волшебная моя шапочка: как-никак немалую услугу оказывала она сегодня нашей родной милиции!
Толстячок начал заносить в толстую общую тетрадь список взяток, полученных сегодня. Чтобы лучше сфотографировать, я влез на стол, широко раздвинул ноги, — между ботинками оказалась строго разграфленная тетрадь — и с полчаса мы с завмагом работали молча и сосредоточенно. Затем толстяк принялся считать деньги, негромко напевая себе под нос что-то лирическое… Потом запихал деньги в пухлый портфель, любовно чмокнул его в пузо и нагнулся, чтобы отпереть несгораемый шкаф.
Я не спеша поднял портфель: в нем деньги, добытые нечестно, и толстяк не имеет на них никаких нрав. С другой стороны, мне, правда, тоже не приказано конфисковать их; поэтому, решил я, посоветуюсь с Салимджаном-ака, а пока припрячу на крыше склада. Никуда они не денутся.
Когда я опустился вниз, надежно захоронив портфель, толстячок носился по складу, как курица-наседка, потерявшая цыплят. Вот он подскочил к грузчику, который перетаскивал тяжелые тюки, схватил его за грудки, поволок к себе в кабину.
— Ну-ка, милейший, выкладывай денежки! — потребовал он.
— Какие такие денежки? — удивился рабочий.
— Те, которые ты сейчас упер!
— Да господь с вами, я и не знаю, о чем вы говорите!
— Я же сам видел, как ты заграбастал портфель с деньгами.
— Да убей меня бог, если я хоть видел этот ваш портфель!
Толстяк до самого вечера носился по складу и своей кабине, разыскивая портфель; представляете, он искал его даже под соломинкой, лежащей у порога! И, разумеется, без толку. К концу дня он исщипал и избил сам себя так, что еле держался на ногах. И все время повторял: «Что я теперь скажу жене, этой карге, ведь она меня со свету сживет?!»
Салимджан-ака всегда учил меня: «Если ты напал на кончик ниточки, постарайся размотать клубок до конца!» Эти слова глубоко запали мне в память. Поэтому после работы, недолго думая, отправился вслед за толстяком. Кто знает, быть может, этот тоже прячет свой клад в каком-нибудь подземелье? Надо выяснить.
Жена Адыла-коварного боялась мужа, а толстяк, оказывается, боялся жены.
— Волк или лиса? — игриво спросила она, лишь только толстяк переступил порог.
— Лиса… — помявшись ответил тот.
— Что? Лиса? А вот этого не хочешь? — Жена засучила рукава, показала мужу огромнейший кулак и грозно поплыла к нему. — Вчера заливал мне уши: дескать, не привезли товара, а сегодня, выходит, опять лиса! Опять пустой пришел?! Не-ет, милый, так не пойдет!
— Поверь мне, женушка, стащили у меня всю выручку…
— Чтоб у тебя да стащили деньги?! Расскажи это какой-нибудь дурочке. Учти, тебе сегодня придется поголодать — на ужин не рассчитывай. Сколько уж я маюсь, чтобы наполнить эти несчастные клетки, а муженек проклятый все старается надуть меня!
Клетки? Зачем и чем их надо заполнять?
Я внимательно огляделся вокруг. И заметил то, на что до сих пор не обратил внимания: весь двор — яблони, персики были увешены перепелиными клетками, основанием которых служили тыквенные половинки. Свисали они и с карнизов айвана, и с перекладин деревянной сури. Штук двадцать-тридцать перепелов и перепелок верещали, словно собравшиеся на свадьбу кумушки, — в ушах аж звон стоял.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69