ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Но всякое удовольствие имеет конец. Альфонс наконец поднялся с колен и, задыхаясь, упал в кресло.
— Ха!.. Ха!.. Ха!.. — засмеялся он. — Встань. Ты уморишь меня! А! Ты славный малый, Луи! Это очень забавно! Я никогда так не забавлялся.
Кастельмелор повиновался и, откинув назад волосы, открыл свое смеющееся лицо.
— Почему ты не всегда так любезен, граф? — радовался Альфонс. — Сегодня я не променял бы тебя на две пары болонок!
— Это потому, что я сегодня очень весел, — отвечал Кастельмелор, — я нашел средство навсегда избавить ваше величество от всяких забот, связанных с вашим верховным саном.
Кастельмелор чувствовал, что краснеет, произнося эти слова, которым его хищнические планы придавали коварное значение. Но Альфонс ничего не заметил, пораженный мыслью никогда не заниматься больше ничем, что имело бы хоть тень серьезного дела.
— Какое же средство?! — воскликнул он. — Говори нам скорее твое средство, граф, и я дам тебе все, что ты захочешь, если только есть на этом свете что-нибудь, чего ты еще можешь хотеть.
— Я ничего не хочу, ваше величество. Долго было бы объяснять, в чем состоит мое средство; но покажу его примером. Вы не любите подписывать бумаги…
— О! Нет! Нет!
— Я заказал штемпель, представляющий подпись вашего величества.
— Превосходно, граф! И ты больше не будешь заставлять меня подписывать эти мерзкие пергаменты?..
— Никогда, ваше величество… Вот последние два.
При этих словах, произнесенных взволнованным голосом, Кастельмелор вынул из своего портфеля два приготовленных им пергамента.
При виде их король побледнел и отскочил, как ребенок, которому подносят какое-то горькое питье.
— Но это измена, граф! — сказал он. — Вы обещаете, что я не буду больше ничего подписывать и в ту же минуту даете мне эти бумаги?
— Но это последние, ваше величество.
— Убирайтесь к черту!
— Как вам угодно, ваше величество, — сказал Кастельмелор, убирая бумаги обратно в портфель. — Я думал, что королевская охота доставит вам удовольствие…
— Королевская охота! — воскликнул Альфонс. Глаза его заблестели от радости.
— Но рыцари Небесного Свода, — продолжал Кастельмелор, — повинуются только приказаниям короля.
— Это правда? — сказал Альфонс. — Ты в самом деле думал о королевской охоте, и эти бумаги относятся к ней?
— Если вашему величеству будет угодно убедиться в этом…
— Нет! Нет! — поспешно возразил король с ужасом… — Давай! Давай скорее! О! Проказник граф, как я тебя люблю! Королевская охота! Давай же!
Руки Кастельмелора так дрожали, что он не мог открыть портфель. Альфонс с детским нетерпением вырвал у него портфель и, вынув бумаги, нацарапал внизу каракули, которые должны были изображать его подпись.
Затем он оттолкнул пергаменты, как будто бы один вид их внушал ему непреодолимое отвращение.
Кастельмелор вздохнул с облегчением.
Глава XXXI. ПЕРЕД ГРОЗОЙ
— Собери эти бумажонки, граф, — сказал король. — Противно видеть эти каракули на вонючем пергаменте. Когда-нибудь я доставлю себе удовольствие поджечь архив королевства… Это будет очень забавно!
Кастельмелор не заставил повторять приказания.
Он поспешно собрал бумаги и взялся за шляпу.
— Как, ты уже уходишь? — вскричал Альфонс. — Что же ты ничего не говоришь об охоте? Я хочу, чтобы о ней долго помнили в Лиссабоне…
— И будут помнить, ваше величество, — отвечал Кастельмелор таким странным тоном, что король невольно взглянул на него.
— Что с тобой, граф? — спросил он. — Пока я еще не сделал того, что ты хочешь, ты мне льстишь, злой изменник, а когда я подписал эти мерзкие бумаги, ты больше не стесняешься… Мне кажется, что вы не любите меня, граф!
Кастельмелор испытывал страшные мучения. Каждое слово короля раздирало ему сердце как удар кинжала; как ни зачерствела его душа, однако в ней не исчезло еще окончательно всякое человеческое чувство. Вид несчастного государя, добровольно шедшего в западню, возбуждал в нем угрызения совести. Ему хотелось встретить какое-нибудь препятствие, чтобы борьбой поднять свое ослабевшее мужество.
Но ничего! Жертва сама протягивала шею под нож. Из двух бумаг, которые Альфонс подписал, не читая, по своей привычке, одно было приказание арестовать инфанта и королеву, обвиненных в оскорблении его величества.
Вторая же была просто отречение Альфонса от престола.
Таким образом, говоря несчастному королю, что это были последние бумаги, которые он подписывает, Кастельмелор говорил несомненную и ужасную истину, и когда король, смеясь, называл графа злым изменником, он называл его настоящим именем.
Кастельмелор отвечал, но таково уж было положение этих двоих, что его ответ роковым образом сделался новым намеком.
— Ваше величество, — сказал он, — я иду, чтобы избавить вас от забот правления.
Эти слова произвели сильное впечатление на короля.
— Ты лучший из друзей, граф, — сказал он, смягчившись, — иди и старайся устроить, чтобы наша охота была лучше всех, которые мне только случалось видеть.
Кастельмелор поспешно вышел, а король принялся за свою прерванную игру с болонками.
Граф вернулся в свой дворец. Под впечатлением разговора с Альфонсом его поведение делалось ему противно; он чувствовал презрение и отвращение к самому себе. Но мало-помалу воспоминание о короле изгладилось и честолюбие одержало верх. Он видел себя сильным королем, возводящим Португалию на ту высоту, с которой она упала благодаря печальному безумию Альфонса. Он изгонял англичан, сдерживал испанцев и возвращал трону его прежний блеск.
«Разве не заставит это, — спрашивал он себя, — простить это славное преступление, которое называют узурпацией? Да и, кроме того, власть, не должна ли она принадлежать по праву более достойному? Когда политический закон доходит до такой степени нелепости, что уподобляет пять миллионов людей мешку с золотом и делает из них наследство, то не следует ли силою изменить этот закон?»
Какой виновный не старается оправдать в своих глазах свой поступок? И Кастельмелор был уже заранее убежден в своей справедливости.
Был позван Антуан Конти. Кастельмелор долго с ним разговаривал и был условлен план действий на завтра. Сначала королевская охота; потом арест инфанта и королевы; потом арест монаха; и наконец, может быть, в глубине мрачной тюрьмы, смерть этой таинственной и опасной личности.
Было уже поздно, когда они расстались. Несмотря на это, Конти отправился к рыцарям Небесного Свода и велел разбудить падуанца, который в эту минуту видел во сне, что охотится за лисицами в графстве Нортумберлэнд.
Асканио, ворча, поднялся и пошел посмотреть, кто осмеливается беспокоить его сон.
— Э! Дорогой товарищ, — сказал он, увидев Конти, — неужели вы не перестанете злоупотреблять моей снисходительностью? Я свел вас к Кастельмелору; это все, что я мог для вас сделать; спокойной ночи!
С этими словами он повернулся, чтобы возвратиться на свою постель, но Конти удержал его.
— Я приказываю вам остаться, — сказал он.
— Вы!.. А-а!.. Вы мне приказываете?..
Вместо ответа Конти показал приказ Кастельмелора, делавший его вторым, после графа, лицом в государстве.
— Вот видите ли! — воскликнул падуанец. — Не говорил ли я вам, что мое покровительство послужит вам? Я в восторге от вашего быстрого успеха, и считаю себя счастливым, что могу первый поздравить вас.
Фамильярность обращения Асканио исчезла как по волшебству; он проговорил свои комплименты с подобающим жаром, и в заключение поцеловал руку Конти.
Бывший фаворит не выказал ни малейшего удивления этой неожиданной перемене. Он отдал повелительным тоном приказания относительно назначенной на завтра королевской охоты и дал понять падуанцу, что ему предстоит исполнить важное поручение.
— Я предан вашей светлости от пяток до кончиков волос, — отвечал Асканио. — Я счастлив, что мог доказать во время ваших бедствий всю глубину моей привязанности… Не могу ли сделать что-нибудь еще, что было бы приятно вам?
— Вы можете, — отвечал сухо Конти, — не напоминать моей светлости о том, что вы называете временем несчастий.
Асканио почтительно поклонился.
— Черт его побери! — заворчал он после ухода Конти. — Выбросьте кота в окно, и он упадет на лапы. Эти фавориты совершенно подобны кошкам, надо разрезать их на части, чтобы быть уверенным, что они мертвы.
После таких философских размышлений Асканио вернулся в свою комнату и улегся в постель, надеясь на продолжение своего сна о лесах, полных дичи, но ему приснилось только бледное лицо мисс Арабеллы Фэнсгоу. Вместо очаровательного сна его преследовал кошмар.
В тот же час монах сидел в своей уединенной келье. Сон бежал от него, но совесть его была спокойна.
Разглашая тайну брака королевы, он, если так можно выразиться, зажег фитиль мины, которая должна была взорвать трон.
Он знал это и нисколько не раскаивался. По мере приближения катастрофы его беспокойство и сомнения исчезли, он чувствовал, что его мужество растет, и совесть говорила ему, что он исполнил свой долг.
Спокойный и твердый, ожидал он борьбы, которая обещала быть ожесточенной. Если по временам его лицо омрачалось, то это только потому, что он понимал, какую огромную ответственность берет на себя; он знал, что главным союзником его в предстоящей борьбе будет народ, а он не очень доверял этому народу.
Первые лучи восходящего солнца, проникшие сквозь толстое и потемневшее стекло, застали его бодрствующим и все еще погруженным в задумчивость.
Монах поднял голову и гордым взглядом приветствовал наступающий день.
— Не день ли это спасения Португалии? — прошептал он.
В коридоре послышались шаги, и через минуту раздался стук в дверь.
Люди различных профессий и в самых разнообразных костюмах, которых мы уже видели у монаха, вошли в келью, почтительно поклонились.
— Мы так несчастны, ваше преподобие, — сказали они, — а обещанный день все еще не наступает.
— Дети мои, — отвечал монах, — этот день приближается, вам осталось ждать только до завтра.
— До завтра! — как эхо повторили с радостью пришедшие.
В числе их наши читатели могли бы узнать некоторых из тех подмастерьев-заговорщиков, которых мы видели в начале этого рассказа в гостинице Мигуэля Озорно, в предместье Алькантары. Но они значительно изменились: нищета укрепила их мужество, и глаза их горели мрачной решимостью.
— Завтра, как и сегодня, мы будем готовы, отец, — говорили они, покидая келью монаха.
Другие вошли вместо них. Между этими монаху сразу бросился в глаза Балтазар, возвышавшийся над прочими, как колокольня собора превышает все остальные здания города.
Балтазар принес на плечах тяжелый мешок. Монах велел ему подойти.
Гигант и его мешок были посланы лордом Фэнсгоу, который, не видя накануне монаха, посылал ему средства, для возбуждения рвения толпы в интересах Британии.
Монах немедленно же нашел употребление золоту лорда. Он раздал значительные суммы всем присутствующим, для них самих и для их собратий. Со всех сторон раздались благословения.
Агенты монаха подходили по очереди и сообщали ему о происходившем в городе.
Большая часть не знала ничего. Город был спокоен, двор, казалось, был погружен в свою обычную апатию.
Но донесение одного из них возбудило внимание монаха.
— Человек, в котором я узнал прежнего фаворита короля, Конти де Винтимиля, — сказал тот, — пришел сегодня в тюрьму, осмотрел внимательно все посты и поставил на некоторые из них рыцарей Небесного Свода.
— Как их имена? — спросил монах с беспокойным видом.
Агент назвал несколько человек.
— Случай нам благоприятствует, — вскричал монах, — эти люди из наших! Но, однако, так как они не многим лучше своих товарищей, то скажи от меня дону Пио Мата-Сердо, чтобы он смотрел за ними. Это все?
— Нет, ваше преподобие. Конти приказал приготовить к вечеру королевскую комнату.
Это была большая комната, расположенная в центре Лимуейро, где, по преданию, Иоанн II был заключен своими возмутившимися подданными. Она предназначалась только для узников королевской крови.
— Хорошо, — отвечал монах, не выказывая ни малейшего изумления.
Затем подошел лакей в ливрее слуг дома Сузы, которого мы уже видели в келье.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

загрузка...