ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Когда дорога шла под уклон, грузовик набирал такую скорость, что мотор «сааба» начинал реветь по-звериному, пытаясь не отстать. На подъемах же задыхающийся бутылковоз обманно раскрывался, оставлял кусок асфальта свободным, но лишь для того, чтобы приманить на него противника и затем ударить по нему всем бортом.
Антон сидел ни жив ни мертв. Прощался с жизнью. Но молчал. Он косился на разъяренную дуэлянтку, на ее взметенные золотые волосы, на прищуренные глаза и думал, что никогда еще Горемыкал не выпрыгивал перед ним в таком чарующем облике. Ему казалось, что если они разобьются сейчас – сильно, но не насмерть, – это принесет ему какое-то извращенное удовлетворение. Будто он что-то докажет ей этим. Будто в их отношениях произойдет какой-то важный и необходимый поворот. Будто она сможет осознать наконец тщету своих вечных состязаний, вечного карабканья наверх.
Но они уцелели тогда. На очередной попытке обгона по обочине «сааб» не удержался, слетел в мелкий кювет, подпрыгнул, развернулся в воздухе и, теряя скорость, саданул задним фонарем о скалу. Антон медленно вылез, мельком глянул на красное калейдоскопное крошево, усыпавшее траву. Осторожно оторвал от руля дрожащие пальцы жены-4, вынул ее из машины. Усадил на место пассажира, пристегнул.
Ах, если бы она могла видеть себя сейчас, свои наполненные слезами глаза, свои распухшие от обиды губы, изогнутые по звуку последнего, недовыкрикнутого ругательства! Может быть, она открыла бы новые краски для своего вечно обновляемого автопортрета, может быть, поняла и оценила ту щемящую прелесть, которую женщине безотказно придает поражение. Но нет – она только всматривалась в горный просвет, ловила прощальным взглядом зеленую бутылку, победно уносящуюся по красному склону долины далеко-далеко впереди. Она могла признать победу за противником и честно смириться с ней. Но научиться извлекать из этого удовольствие? Ах, подите вы с вашими извращенными вкусами… Слышать не хочу!
Антон был терпелив. Он ждал. Он был уверен, что с рождением ребенка все изменится. Ребенок будет мостом между ними, который соединит расползающиеся друг от друга берега залива. Залив расширялся – этого он не мог не признать. Но все станет по-другому, когда они вместе будут вскакивать по ночам на детский плач. И покупать игрушки, и подсчитывать прорезавшиеся зубки, и снимать домашние киноленты первых шагов, и ездить втроем в Диснейленд. А какой бескрайний мир откроется перед ней в магазинах детской одежды! Ведь она еще не пробовала свои силы в этой октаве, жанре, ключе. Ведь наверняка там есть бесчисленные возможности для художественного поиска новых цветосочетаний (юбка матери – комбинезончик ребенка), новых ритмов (материнский шаг – ход коляски), новых языковых и звуковых эффектов.
Она слушала его разглагольствования с явным интересом, поддакивала, расспрашивала даже с некоторым почтением (как-никак он был к тому времени отцом восьми детей), листала приносимые им педиатрические руководства и журналы детских мод. Но каждый месяц исправно повергала его в двойное разочарование. Нет, с ней все в порядке. Да, она ходила к врачу, сделала все нужные обследования. Возможно, это у нее наследственное. Она тоже была поздним ребенком в семье. Нужно набраться терпения.
Ах, все еслибы, еслибы, еслибы, еслибы нашей жизни!.. Еслиб – она не залезла в ту субботу в ванну с утра. И если б – он не засел в прохладной тишине кабинета оплачивать домашние счета. И еслиб – не было среди них очередного штрафа, назначенного жене-4 за неправильную парковку автомобиля. И еслиб – у него был выписан для таких оказий (ведь давно собирался!) номер ее водительского удостоверения. Тогда он не пошел бы рыться в ее сумках и кошельках в поисках номера, который надо было переписать с удостоверения в квитанцию штрафа. И не наткнулся бы на эту плоскую коробочку с пилюлями. Которые он так хорошо знал по виду, потому что жена-3 не расставалась с ними после рождения второй двойни. Которых в коробочке оставалось меньше половины.
По счастью, дверь в ванную была заперта и, колотя по ней кулаками, коленями, плечами, он успел израсходовать какую-то часть своей ярости. Иначе он, наверное, искалечил бы ее. Когда шурупы замка вырвались наконец вместе с древесным мясом из своих гнезд и он ворвался во влажный аромат, жена-4 сидела, забившись в угол, прикрывшись полотенцем, скользила пятками по мокрому дну ванны, пытаясь задвинуться дальше, дальше, от его перекошенного лица, от побелевших костяшек пальцев, от пихаемой ей под нос раздавленной в кулаке коробочки.
– Ты!.. Ты!.. Гадина!.. Гнида!.. Все эти месяцы!.. Весь год!.. Ложь, ложь, ложь!.. Зная, как это важно для меня!.. Нагло глядя в глаза!.. «Ах нет, детскую мы покрасим в зеленое… Ах, я бы предпочла девочку…»
Она пыталась спрятаться за мокрый полиэтиленовый занавес. Она просила выслушать ее. Да, она боялась. Она не чувствовала себя готовой к материнству. Ни морально, ни физически. Но не смела сознаться ему. Он так стремился к этому, так ждал. Она не смела попросить его об отсрочке. Он должен ее понять. Ей нужно время. Она еще не нашла себя, не знает, что ей делать с собой в этой жизни. Это было бы безответственно перед ребенком. Он должен дать ей время.
Отец Антона любил говорить, что в семейных сварах царит вечная справедливость. Ибо всегда побеждает тот, чьи чувства сильнее. Беда была в том, что Антон не хотел побеждать. Ведь побежденная жена станет беспомощной и ей нельзя будет мстить. А после того злосчастного дня он хотел только одного – мстить и упиваться местью. Ему доставляло наслаждение разрушать все, что она заботливо выстраивала в течение года их совместной жизни. Он нарочно надевал какие-нибудь шутовские галстуки в горошек, размером с салфетку, являлся на обед к ее новым друзьям в розовых шортах, громко хохотал, рыгал, сквернословил. Он устраивал ей сюрпризы – снимал вдруг все деньги с их общего счета и потом с наслаждением слушал, как она смущенно оправдывалась по телефону, обещала владелице магазина немедленно прийти и принести обратно купленное платье или заплатить кредитной карточкой. А он тотчас звонил в банк и закрывал ее кредитную карточку тоже. Если она пыталась устраивать ночные попытки примирения, он для виду поддавался, но потом разрешал третьему-лишнему такой разгул эгоизма, что все делалось похоже не на честный конец войны, а на какую-нибудь версальскую расправу, на потсдамское изнасилование.
– Она разбудила во мне негодяя, – с изумлением и гордостью говорил он случайным собутыльникам в баре. – Она превратила меня в подонка.
Он с наслаждением вспоминал и пересказывал ей все, что говорила в ее адрес Марта Келлерс. Он сам придумывал новые оскорбительные реплики и приписывал их другим бывшим друзьям и знакомым.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142