ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— Стерва ты, — продолжал Антон, — и я тебя ненавижу. Но прошу…— Он встал на колени. — Если не можешь оставить девочку, забери и мою жизнь. Больше у меня ничего нет.
Ее глаза полыхнули злобой, она проглотила какие-то невысказанные слова и растворилась в воздухе.
…Когда Зоя вернулась с курорта, Верку уже выписали из больницы, от болезни не осталось и следа. И Антон не стал ничего рассказывать жене.
— Ну и видок у тебя, — сказала она, — небось пропьянствовал весь месяц!
Она рассмеялась довольным баском и тут же принялась звонить на работу.
ПТИЦА ПО ИМЕНИ КАРЛ
— Вечно ты тащишь домой всякую дрянь! — обреченно ворчала она, прекрасно зная, что кричать, ссориться и тратить нервы совершенно бессмысленно. И ворчала она совсем не затем, чтобы изменить как-то устоявшуюся жизнь, а просто по привычке.
На сей раз он принес из лесу бездомного птенца. Не то вороненка, не то галчонка. Птенец был желторотым и почти голым, но уже имел голос, громкий и противный.
Продолжая ворчать на непутевого мужа, она достала из чулана большую картонную коробку, постелила туда чего-то, поставила блюдце с водой. Коробку пристроила в теплый угол на кухне…
Наверное, когда-то давно она ждала от жизни другого. Возможно, она и до сих пор ждала этого другого, но уже как-то отстраненно, теоретически. Но она была слишком верной женой, и это, конечно же, лишало ее мечты о переменах в жизни всякой реальной основы. Да и он был слишком верным мужем, чтобы освободить ее от себя.
Они были одногодками и поженились в девятнадцать лет. В сущности, она с самого начала реалистически смотрела на вещи и думала про жениха так: «В двадцать лет ума нет — и не будет». Действительно, прошел год, а ума у мужа не прибавилось. Она стала думать: «В сорок лет денег нет— и не будет», зная уже твердо, что и это сбудется, но, слава богу, еще не скоро.
Ей и надо-то было не так уж много. Она хотела, чтобы с годами, как и положено, у них в доме рос достаток. Так и муж был не против. А достаток не рос. Ну, что тут будешь делать… Муж еще подростком окончил техническое училище, выучился на сантехника и, как устроился однажды на работу в одну жилконтору, так и проработал там всю жизнь. Он не пил и не брал подачек от благодарных жильцов, и его трудовая книжка была полна всяких поощрений. Зато другая популярная книжка начисто отсутствовала.
У них росли дети, родители влезали в долги, чтобы у детей все было, семья ждала получек, как праздников, вот и выходит, что праздников все-таки у них было много.
До сорока лет оставалось совсем мало времени.
Вырастали незаметно дети. Бывшие друзья выходили в начальники, строили дачи, ездили отдыхать во всякие экзотические места, в том числе и за рубеж. А многие, даже и в начальники не выходя, имели такие же, а то и большие удовольствия. Временами жена говорила как бы между прочим: «А такой-то проработал два года на Севере и купил „Жигули“. А другой потрудился тот же срок в какой-то стране и теперь вообще ездит на черной „Волге“. Муж слушал молча и думал, что тоже не прочь на чем-нибудь ездить, но его никуда на большие заработки не зовут: то ли в чужих странах своих сантехников как нерезаных собак, то ли на Севере туалеты сплошь неблагоустроенные. Он думал так, а сам сроду палец о палец не ударил для того, чтобы где-нибудь чего-нибудь подхалтурить. И не потому, что ему было лень работать, а потому что было как-то стыдно и неловко суетиться, чтобы правдами-неправдами зашибить деньгу. Часто ему было по-детски неведомо, откуда вообще у людей, особой ценности для общества не представляющих, берется повышенное благосостояние. Может, от бережливости?
Он жил как нравилось. В свободное время читал книги, ходил в кино, любил посидеть с удочкой у речки, побродить по лесам с корзинкой. Он и детей и жену приохотил к этим недоходным занятиям. Он постоянно притаскивал домой всякую попавшую в беду лесную живность, лечить и выхаживать которую приходилось обычно жене. В их доме квартировали и зайцы, и ежи, и голуби, и даже одна гадюка.
Он тратил деньги на всякую ерунду, покупал разные рыболовные штучки, легко давал знакомым мужикам на бутылку, а они часто забывали возвращать долг.
Он с детства и до конца жизни писал стихи, которые так ни разу и не увидали свет. Вот такие, например:
А я без ружья мою жизнь проживу,
я проживу мою жизнь без сберкнижки…
Конечно, даже его собственный язык буксовал, произнося эти строки, но что-то в них было.
Когда-то, еще в молодости, жена наивно думала, что она сделает из своего непутевого мужа человека. И у нее вроде бы были все основания так думать. Она с самого начала забрала всю власть в свои руки, любила и умела командовать, и муж ей охотно подчинялся. И только через много лет, когда уже ничего нельзя было изменить, она поняла, что это он незаметно переделал ее по своему образцу и подобию. Но ей, если серьезно, уже и не очень-то хотелось другой жизни. И если она нет-нет да и заводила неприятный для мужа разговор о чьих-то выдающихся денежных победах, то это было скорее по привычке.
Они были, в сущности, еще совсем не старыми, они были еще достаточно молодыми, когда выросли дети и разъехались по своим делам кто куда. Дети получились хорошими.
…Она силой накормила птенца, и птенец уснул. Но он будил ее ночью еще несколько раз, как полагается малому ребенку. Она вставала, ворча про себя, прижимала птенца к груди, шептала ему что-то, и он постепенно успокаивался. Муж тоже просыпался, он молча курил и молча ругал себя за этого дурацкого птенца. Он глядел на свою постаревшую жену и думал, что надо было там, в лесу, просто-напросто пройти мимо, птицы сами позаботились бы о своем детеныше.
Несколько раз глаза птенца начинали затягиваться мутной смертной пленкой, но каждый раз его возвращали к жизни. И птенец, видимо, понял, что умереть ему так просто не дадут. Понял и однажды возвестил о своем намерении жить долго гортанным восторженным криком.
Птенец стал быстро расти, он бродил по квартире, тут и там оставляя свои плохо смываемые следы, выбрасывая землю из цветочных горшков. Он рос настырным, смышленым, крикливым. Хозяин изрыл все газоны и клумбы в поисках червяков для своего питомца, и в конце концов хозяина оштрафовали.
Когда птица выросла, ее нарекли Карлом. В расчете на то, что если она вдруг окажется самкой, то можно будет без труда переименовать в Карлу. Птица выросла, но не улетела в лес, как этого ожидали, а осталась жить с людьми. Внешне она не походила ни на одну из известных птиц, она часто меняла оперение и вместе с оперением неузнаваемо менялся весь ее облик. Временами казалось, что это ворона, потом ворона превращалась в стопроцентную галку, потом вообще в чайку или голубя. Менялись не только перья, менялись клюв, голова и все тело. Только голос оставался прежним, непохожим на голоса других птиц.
Хозяева стали учить птицу говорить, но наука впрок не пошла. Птица научилась отзываться на свое имя, но отзывалась лишь тогда, когда считала нужным. Возможно, это имя ее не вполне устраивало, кто знает. Людям иногда казалось, что птица понимает буквально каждое сказанное слово, но по каким-то одной ей известным причинам не желает с ними общаться.
Однажды хозяин захворал. Сперва болезнь казалась обычной, пустяковой. Но она затянулась, и когда больной пошел к врачу, тот поставил очень серьезный диагноз.
Муж угасал на глазах. Жена сутками не отходила от его постели, но помочь ему уже было не возможно. Птица тоже чувствовала неотвратимое. Она вместе с женщиной дежурила у постели больного, она стала молчалива и могла многие часы сидеть на спинке кровати совершенно неподвижно. Если женщина от бесконечной усталости засыпала на какое-то время, птица будила ее, когда больному что-нибудь требовалось.
Муж умер, и проводить его пришло великое множество людей. И во всех прощальных речах много-много раз повторялось слово «бескорыстность». Слово, которое прикладывают почти к каждому человеку, когда хотят сказать про него что-нибудь хорошее. Слово, истинное значение которого как-то стерлось от частого употребления. Но здесь оно было чистой правдой. И было видно, что люди искренне очень ценят это редкое качество, особенно в других.
После похорон, спустя несколько дней, когда уже разъехались дети, созванные телеграммами, женщина, приходя в себя, решила прибраться в квартире. Она распахнула окно, чтобы выветрился скорбный дух, и увидела птицу, о существовании которой как-то совсем забыла.
Птица, оказывается, в очередной раз сменила свой облик. Женщина, увидев ее, вскрикнула от изумления. Птица была синей-синей, как небо из иллюминатора самолета на высоте десяти километров. И женщина вдруг поняла, что эта синь улавливалась в ее оперении и раньше, только они как-то не замечали…
— Прощай! — сказала птица голосом покойно го хозяина и вылетела в распахнутое окно. Женщина увидала лишь ослепительно синюю тень, мелькнувшую среди деревьев.
Господи, — покачала головой женщина, — выходит, это была самая настоящая Синяя Птица!
Кто бы мог подумать, что она такая!
СОЛО ДЛЯ БЕНЗОПИЛЫ
На лесоповале Веденеев был первым из первых. Сам родился в тайге, на берегу великой таежной реки, с детства считался умелым рыбаком, добычливым охотником, знающим ягодником и грибником. В город из родных мест его никогда не тянуло. Но почему выбрал профессию, малоприятную для любимой им природы, не вполне ясно. Возможно, из-за бензопилы.
Бензопила, появившаяся в тайге как рукотворное чудо, давно перестала казаться таковым. Это большинству, но не Юрке Веденееву. Он как взял ее впервые в руки, так полюбил навсегда. Лесным великаном он чувствовал себя с ней. Гудела и стонала вековая тайга под их совместным напором, но казалась беспредельной и неистребимой. Она быстро и вроде бы легко зализывала наносимые ей раны, заглаживала их малинником и двухметровым иван-чаем, и скоро на месте недавней вырубки уже поднимались кривые пихты и сосенки, а там и еловый, кедровый подрост.
В общем, после армии стал Веденеев вальщиком и через каких-нибудь полгода был передовиком из передовиков. На собраниях Юрку сажали в президиум рядом с начальником участка. Время от времени он ездил на всякие слеты и совещания передовиков.
Кто не слышал голоса бензопилы? Все слышали. Приятного мало. Если, например, кто из односельчан, даже не по соседству, а в отдалении, с утра затевает пилить дрова, это значит, что не будет покоя весь день, и ты с облегчением вздыхаешь, когда захлебнется на верхней ноте визжащая машина, перекусив последнюю чурку.
Когда длинный нос бензопилы начинает, дымясь, влезать в толщу твердой, как железо, березы, мне кажется, что это само несчастное дерево кричит от безумной боли, молит о пощаде. И боль эта должна быть действительно безумной. Представьте себя на месте березы, и вы содрогнетесь от ужаса.
Короче говоря, в то время, когда слава о трудовых победах Юрки Веденеева гремела промеж лесозаготовителей в полную силу, в родном поселке далеко не все завидовали ему и далеко не все одобряли эти победы. Если мать, например, гордилась сыном, то отец, похоже, молчаливо осуждал. Осуждал, несмотря на невиданные заработки, которые Юрка честно приносил домой, даже десятку-другую не заначивая. Отец не хотел признавать обожаемую сыном бензопилу и дрова для хозяйства пилить предпочитал по старинке. Наполовину сточенной двуручной пилой.
— Гляди, как в масло идет, не то что твоя жужжалка, — говорил он сыну, приглашая поразмяться с особенно хитро переплетенным березовым чурбаком.
Юрка в душе ругал отца всякими словами, но вслух говорить такое, конечно же, не смел. Они, надсадно кряхтя, закатывали чурку на козлы, и разминка порой затягивалась на полдня. Пила по мере углубления двигалась все туже и туже и где-то возле середины останавливалась совсем. Отец удалялся в кладовку и, порывшись там, приносил огромный ржавый клин. И так, забивая в распил эту железяку, поворачивая чурку с боку на бок, они домучивали ее и тут же на крыльце долго молча курили.
— Вот тебе и масло, — едко говорил сын, переводя дух.
— Ничего не поделаешь, структура, — отвечал обычно отец.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

загрузка...