ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Надо заметить, что учение давалось Николеньке без особого труда. И учителя могли с чистой совестью принимать щедроты своей благодетельницы Раисы Львовны. Сам Андрей Андреевич предпочитал оказывать покровительство не кому-то лично, а всей школе — материалами, рабочей силой, путевками и просто средствами из фондов вверенного —ему участка деятельности. Это делалось на виду у всех и ни в ком не вызывало никакого предубеждения.
Итак, учение давалось Николеньке без труда, потому что до знаний он был от природы охоч и способен. Правда, сделался он с годами ленив, однако врожденные способности и невольное снисхождение учителей давали ему возможность оставаться наипервейшим учеником и закончить школу с золотой медалью.
Николенька стал студентом и тут же был повышен в своем институте легчайших сплавов до чина младшего научного сотрудника.
Вы, глубокоуважаемый читатель, возможно, пожелаете узнать, куда все эти годы девалось хоть и малое, но все ж таки жалованье, причитающееся Николеньке, коль скоро он числился там в институте на разных невысоких должностях. И тут я вынужден развести руками. Не знаю. Но полагаю,, что навряд ли стал бы Андрей Андреевич заниматься столь хлопотными и мелочными делами, как составление липовых ведомостей. Вероятнее всего, эти скромные суммы так и остались в государственной казне, споспешествуя экономии фонда заработной платы. Скорей всего, так и было, хотя поручиться не могу.
В университете, однако же, Николенька столкнулся с некоторыми трудностями. Оказалось, что там недостаточно природных талантов, а требуется еще и трудолюбие, какового у нашего мальчика быть, конечно, не могло. Он в ту пору в аккурат увлекся балами, вечеринками в кругу друзей, скачками на автомобилях.
Ах, молодость, молодость, сколько наивных отроков закружила ты своим праздничным кружением, да так и не раскружила до самой кончины! В семнадцать лет Николенька влюбился без памяти в одно нежное, воздушное создание, а через неделю в другое воздушное создание, а потом в третье, в четвертое… Надо полагать, что все эти нежные и воздушные были наслышаны о великолепной родословной своего избранника, иначе бы откуда их было так много у прыщавого студентика? Юноша приходил домой под утро, имея такой ужасный вид, что у бедной маменьки от жалости разыгрывалась сильная мигрень. И тогда Андрей Андреевич разрешил сыну приводить девушек домой, но не чаще одного раза в неделю. Отец не стал лишать мальчика радости общения с юными соблазнительницами, мудро решив, что сын должен гармонически развиваться.
Довольно скоро Николенька приспособился одолевать и университетские трудности. А перед экзаменами в университет наведывалась Раиса Львовна и устраняла последние преграды к удовлетворительным отметкам. Хотя, надо признать, удавалось это не всегда и не с прежней легкостью. Но коли и не удавалось, со второго, третьего, пятого захода мальчик все равно получал нужную запись в зачетке. Ведь спешить ему было некуда. Пока Николенька заканчивал университет, в институте легчайших сплавов уже заканчивали для него диссертацию.
На последнем курсе Николеньку женили на девушке из порядочной семьи. Свадьбу отпраздновали с подобающим размахом.
Но когда Николенька Вселенский уже готовился защищать докторскую, в семью пришло ужасное горе. Папеньку, бедного Андрея Андреевича, отправили в досрочную отставку за негодный стиль руководства. И производство в очередной ученый чин, конечно, сорвалось. Но осталась степень кандидата, осталось многое другое из наследия. Ведь сын за отца не отвечает.
Пройдет некоторое время, и Николенька, пожалуй, все равно станет доктором. Помните, сколько и каких гостей было на его крестинах? Вот то-то и оно…
СЕРЫЙ ВОЛК И ДРУГИЕ
С чего он взял, что это именно мы? Похожи разве? Теперь уж я никогда этого не узнаю…
Он влетел ко мне во двор, легко перемахнув через полутораметровый забор. Я как раз что-то делал возле дома, но с тех пор так и не могу вспомнить, что именно.
Первым увидел или почуял его мой Шарик, которым я всегда так искренне гордился. Шарик был огромным псом дворовой породы, он съедал за одну минуту буханку хлеба и вообще не брезговал ничем: сырой картошкой, капустой, недозревшими помидорами.
Шарик был злющим и неподкупным до неправдоподобия. Из всех людей в мире он признавал и любил только меня. Хотя, казалось бы, именно меня ему любить было и не за что. Так, между прочим, бывает — человечья-то любовь далеко не всегда поддается логике, а тут собачья…
Шарик увидел его и, оборвав толстенную цепь, мигом скрылся под домом, не издав ни звука. Он даже не сделал слабой попытки хотя бы предупредить хозяина о смертельной опасности, чем очень разочаровал и огорчил меня. Но это потом… Что меня заставило обернуться? Не знаю. Ну а раз не знаю, стало быть, шестое чувство.
Я обернулся и остолбенел. Нет, пожалуй, оцепенел. Или окаменел. В общем, такого ужаса, внезапного и всепоглощающего, я не испытывал больше никогда. Ни до, ни после. Передо мной стоял волк. Ростом с теле… Нет, не с теленка. С корову. Не меньше. Ну, да, знаю, у страха глаза велики. Но и потом, когда я смотрел на него относительно спокойным взглядом, он не казался меньше. Да он и не мог быть меньше, созданный для великих, небывалых дел.
Он стоял передо мной, вывалив аж до земли свой пылающий язык, глаза его были красными и слегка слезились. Бока ходили ходуном. И только неутомимый хвост изо всей силы колотил по земле, рассекая пыль.
— Иван? — рявкнул он коротко, еще не восстановив дыхание.
Кажется, я нашел в себе силы судорожно кивнуть.
— Царевич?
— Д-д-да… Ц-ца-рев…— с трудом шевеля языком, ответил я.
То обстоятельство, что волк говорит человеческим голосом, мне не показалось удивительным. Вероятно, я был просто не способен еще испытывать какие-то чувства, кроме страха. Если что и удивляло в тот момент, так, пожалуй, то, что я еще жив.
— Ну, слава богу! — радостно, как мне показалось, выдохнул зверь и облегченно лег.
Он наконец отдышался. Прилег и даже на мгновение прикрыл глаза. И тут же вскочил как подброшенный.
— Скорей! Что же ты стоишь, собирайся! — вскричал он вдруг. — Мы не можем терять ни минуты, разве ты забыл?
— Куда, зачем? — спросил я, потихоньку отходя от пригвоздившего меня испуга.
— Как, ты забыл? Она тебя ждет, ей грозит смертельная опасность, быстрей, вспомнишь по дороге!
Теперь в его голосе явственно слышались волнение и тревога.
— Забыл, — как можно равнодушней ответил я, начиная, кажется, догадываться, — кто ждет? И чем я могу помочь, и на фига мне все эти приключения?
— Василиса ждет! — рявкнул зверь с досадой. — Тебя, дурака, ждет, она, может, думает, что ты и впрямь Царевич. Даю тебе на сборы сорок пять секунд, в армии, небось, служил, знаешь. Где твой кладенец?
— Да нету у меня никакого кладенца! — взвизгнул я, пятясь тихонько к двери.
— Р-р-р-р! — протяжно и даже, пожалуй, ласково, но с намеком произнес тогда Волк, и его глаза красноречиво сверкнули.
Мне сразу стало все понятно.
— Я подчиняюсь насилию, — ответил я кротко и полез на волчью спину. Спина оказалась довольно удобной, теплой и мягкой.
Волк мгновенно перелетел через забор. Я бы наверняка свалился в момент прыжка и, пожалуй, свернул бы себе шею, но волк ловко поймал меня спиной. И мы помчались с невероятной скоростью. Довольно скоро я уже чувствовал себя заправским кавалеристом; цепко держался за мохнатый загривок, старался подпрыгивать в такт волчьим прыжкам, и, по-моему, у меня это неплохо получалось.
Мы вынеслись на шоссе и погнали так, что у меня от ветра засвербило в носу. Мне доводилось когда-то гонять на мотоцикле, и я знал, что так бывает, когда довольно долго держишь скорость около ста двадцати. Стало прохладно. Быстро темнело. Два волчьих глаза светились во тьме, как мощные прожекторы. Волк то ли не знал о существовании правил дорожного движения, то ли игнорировал их, он мчался по дороге как придется. В первые минуты я страшно пугался встречных машин, но скоро привык. Мы легко перепрыгивали через них и летели дальше с прежней скоростью.
Я чувствовал под собой могучее звериное сердце, которое колотилось так часто, что его стук сливался в сплошную ровную вибрацию.
Эта ужасная гонка продолжалась часа два. Наконец мы свернули на какую-то узкую тропинку и углубились в лес. Мне пришлось лечь на Волка, чтобы низкие ветви не выкололи мне глаза.
— Давай сделаем перекур, — не выдержав, попросил я.
— Кури на ходу, у нас мало времени, — ответил Волк отрывисто и хрипло.
Но курить на ходу не было никакой возможности, пришлось терпеть.
С каждой сотней метров лес становился все плотней, гуще, угрюмее. Если сперва над головой светила яркая большая луна, мелькали звезды, то теперь сквозь густые кроны не пробивался ни один лучик. Я никогда бы не поверил, что в наших краях могут быть такие дебри.
Проскакав на Волке несколько часов, я вновь обрел способность рассуждать. Что поразительно — меня почти ничего не удивляло. Во всяком случае, если и удивляло, то значительно меньше, чем можно было ожидать. Наверное, еще тогда, когда я впервые увидел Серого Волка, у меня в мозгу отключился какой-нибудь не очень важный центр, ответственный лишь за удивление, что меня, впрочем, ничуть не беспокоило.
Я размышлял о другом. О том, что если мне доведется когда-нибудь вернуться домой, то первое, что я сделаю, попрошу соседа пристрелить Шарика. Это из-за его подлого и трусливого предательства оказался я на волчьей спине.
«Василиса Премудрая или Прекрасная — это возможно, и неплохо, — думал я, — но ведь за нее сражаться придется. Бред, средневековье какое-то. Я не боюсь, конечно, но подобные проблемы сегодня решаются по-иному. Хотя почему не боюсь? Что, я бояться не имею права? И зачем мне все это надо? Пусть сама и выкручивается, раз такая премудрая… Жениться, конечно, пора. Наши-то девки — сплошь дуры. А тут привезу красавицу и умницу, все от зависти вымрут… А у нее наверняка и паспорта нет. В милицию затаскают. Спросят: „Где взял?“ И что отвечу?.. Нет, подумать только, какая наглость! Да кто я им, в конце концов? Что я, у бога теленка украл? Ну Иван, ну Царев. Ну и что с того? Нашли защитника-освободителя. Благородство— дело добровольное. Не имеют права. Доедем— сразу так и скажу. А то ишь, сражайся там с Кащеем или, того хуже, с Бармалеем каким-нибудь? А с какой стати? Что они мне, спрашивается, плохого сделали? Да ровным счетом ничего. Как и я им. А тут на тебе, изволь головы рубить. Свою бы сохранить. В общем, плевать я хотел и на Кащея и на Василису. Доедем — сразу так и скажу!»
— Приехали, — тяжело выдохнул Волк и резко остановился.
Я едва удержался на его спине. Слезать не было ни малейшего желания.
— Ну, теперь давай перекуривай и иди добывай себе жену, она уже, поди, вся извелась, — добавил Волк, деликатно сваливая меня со спины.
Я закурил, не зная, с чего начать приготовленный монолог. Серый Волк был угрюм и, вероятно, не расположен к прослушиванию монологов. На голом пригорке, освещенном ослепительно ярким фонарем, стояло небольшое строение, по-ранешному, надо полагать, терем. А по-нонешнему — двухэтажный дачный домик, каких немало развелось в последнее время повсюду. Только без особых излишеств, среднего пошиба. На маленьком балкончике стояла девушка с косой и широко зевала, тщетно прикрывая рот ладошкой. Во дворе кто-то что-то рубил, натужно хакая. Я невольно поеживался.
Волк, видя мою нерешительность, сдержанно зарычал.
— Не вздрагивай раньше времени, — сказал он, — в случае чего ори громче, неподалеку буду. Да и бояться, собственно говоря, нечего. Кащей — старый, дунь — рассыплется, а ты вон какой бугай, я думал, помру по дороге. Да еще обратно вас обоих переть. Ну, ничего, потом, может, спасибо скажете.
— Я тебя, между прочим, не просил…— начал было я, но Волк так глянул, что монолог пришлось оставить при себе.
И поплелся я к дому. «На мокрое не пойду», — бормотал я на ходу.
Лысый старикашка колол во дворе дрова, топор слушался плохо, чурки не раскалывались. Работник выглядел крайне несчастным.
— Давай, давай пошевеливайся!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

загрузка...