ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

! На волнах качается необычайной красоты, но тоже мертвая русалка с белеющей грудью.
Потом, после смерти Юрия Веденеева, эту симфонию объявили вершиной его творчества. Но это потом. А тогда… Тогда именно русалка и подвела. Оказалось — натурализм.
— Что же это вы, товарищ Веденеев, критиканством занялись? — сказали ему. — Ведь вы должны предлагать пути устранения отмечаемых недостатков. А так получается сплошная музыкальная демагогия. А ваша русалка? Фу-у-у…
— Какие пути устранения! Ведь это же пила, понимаете, пила! — пробовал сопротивляться Юрка.
— Идите и подумайте, — ответили ему сурово. И он пошел думать.
А в музыкальных журналах одна за другой появились статьи двух известных понятливых критиков. «Псевдоискусство и его апологеты» — называлась одна. Так Юрка оказался апологетом. Вторая статья называлась проще: «Опилки!».
И Юрка вернулся к себе в поселок. Работать вальщиком он больше не мог. И стал ходить по окрестным деревням пилить дрова всем желающим. Надо было на что-то жить.
Постепенно он научился сочинять песенки типа: «Калинка-малинка моя». Песни имели успех среди определенной части молодежи. В песенках грезилось, как вырубки зарастают этой самой калинкой-малинкой и вроде бы восстанавливается желанное экологическое равновесие. Ведь не каждому известно, что целый гектар малины, если по большому счету, не стоит одного зрелого кедра. Зато всем известно, что малина — это вкусно.
Кроме того, за песенки набегала иногда неплохая денежка. Очень неплохая иногда.
Так что со временем Юрка снова перебрался в город. Жил безбедно. Он этих песенок в день выпиливал своим лобзиком штук шесть — восемь. Которые — шли, которые — не шли. Которые не шли, подвергались перепилке, полировке-лакировке. И снова направлялись на музыкальный рынок., Со второго-третьего захода удавалось сбывать любую продукцию. Серьезные композиторы не почитали Юрку за своего, а он и не претендовал — пила есть пила. Зато этим серьезным грезилась Юркина популярность.
От сильно творческой жизни у модного композитора однажды разладилась печенка. И он умер в расцвете творческих сил. Хорошо, что не на рассвете, как некоторые. Пожил — дай бог каждому.
Вот тут-то его симфонию и признали вершиной творчества. Правда, на бензопиле играть так никто и не научился. А без пилы симфония не звучала.
МЕДВЕДЬ
Жалкие останки грязного снега редкими каплями экономно сочились с крыш. На ярко освещенных улицах было тесно, сыро и весело. В этот предновогодний вечер люди спешили сделать последние покупки и вовремя попасть домой, они толкались, бросались наперерез машинам, к набитым туго трамваям, переругивались без обычного раздражения, почти любовно.
— С наступающим! — слышалось то и дело. — И вас тем же концом по тому же месту — юмористически звучало в ответ.
На главной площади сияла огнями елка. Лесная красавица имела жидковатый вид, но щедрая косметика из множества разноцветных лампочек, игрушек, горка из ледяных кирпичей, подсвеченных изнутри, фанерные домики и киоски, сделанные по мотивам чего-то определенно народного, — все это успешно компенсировало значительную недостачу хвои и веток.
К елке подошел медведь. Он был лохматый, слезящимися глазами, явно пожилой. Несколько минут он задумчиво постоял, принюхиваясь, pacсеянно колупая желтым ногтем веселенький ледяной заборчик, махнул лапой и подался прочь.
Медведя привела в город бессонница и лютая лесная скука. Еще с осени он долго неприкаянно мотался по лесу, все раздумывая: «Ложиться — не ложиться?» Уже время шло к ноябрю, лес оголился, дни стали совсем короткими, вековой инстинкт постоянно нудил, загоняя в берлогу, а замшелый разум лениво возражал: «А на фига?» И в самом деле, было похоже, что зима в этот раз вообще не наступит. Инстинкт, однако, оказался настырней, и Медведь залег в спячку. Правда, к постройке берлоги он отнесся наплевательски, и затяжная оттепель разбудила его.
Медведь не знал правил уличного движения, и только повышенная бдительность водителей в этот предпраздничный вечер спасла его. Он добрался до тротуара и, облегченно вздохнув, влился в поток пешеходов. Но и здесь его постоянно толкали, наступали на босые ноги, цеплялись за него сумками, коробками, детскими колясками, пока Медведь не догадался, что надо держаться правой стороны.
Возле ярко освещенной витрины его остановил мужичонка, не по-праздничному одетый в фуфайку и кирзовые сапоги.
— С наступающим! — радостно сказал он. — Дай закурить!
— Я не курю, — смутился отчего-то Медведь.
— Ну, тогда дай рубль! — сказал мужичонка, не обидевшись отказу.
— Тоже нету, — совсем грустно ответил Медведь. — Да у меня и карманов-то нету, — добавил он и для большей убедительности провел лапами по тому месту, где у людей обычно бывают карманы.
Мужичонка, увидев, что карманов и в самом Деле нет, удивился:
— Так ты что, выходит, настоящий?
— Фирменный! — пошутил Медведь.
— Из цирка?!
— Из лесу!
— Мать честная! — присвистнул мужичонка. — Ты постой здесь пока. Я все равно рваный стрельну у кого-нибудь, отметим знакомство!
— Да нет, я непьющий, — опять смутился Медведь, — я лучше пойду.
Но мужичонка уже не слышал его. Он ввинтился в праздничную толпу, исчез в ней.
Толпа постепенно редела. Медведь бесцельно брел по пустеющему тротуару, редкие прохожие, занятые своими мыслями, не обращали на него никакого внимания. А Медведь думал, что по этому городу каждый день бродят беспризорные одинокие медведи, и не удивлялся.
Впереди показались двое. Женщина с усталым лицом вела под руку плоховато шагавшего мужчину.
Кто празднику рад, тот накануне выпимши! — время от времени вскрикивал мужчина, норовя упасть, грузно повисая при этом на привычных женских руках. Поравнявшись с Медведем, он резко затормозил, намертво вцепившись в бетонный столб.
— Ты что, медведь? — спросил он строго и подозрительно.
— Да, в некотором роде, — осторожно ответил Медведь, стараясь обойти неожиданное препятствие.
— А вот про меня все время говорят, будто мне медведь на ухо наступил, — угрожающе растягивая слова, заговорил мужчина, — так, может, это был ты? А ну пошли, отойдем!
— Да что вы, что вы, это был не я! — заторопился Медведь. И было видно, что он изрядно струхнул, то есть не то чтобы струхнул, а так как-то…
Но, к счастью, в этот момент женщина отпустила мужчину, мужчина отпустил столб и рухнул ничком на асфальт.
И Медведь заторопился. Уже потом, отойдя довольно далеко, он придумал уничтожающие слова, которые нужно было сказать распоясавшемуся хулигану.
Задумавшись, Медведь чуть не толкнул крупную угловатую женщину, которая, сутулясь, несла две большие, тяжелые, по-видимому, сумки. Наверное, по человеческим понятиям она была не сильно красивой, но по-медвежьим — ничего. И Медведь неожиданно, удивив самого себя, предложил:
— Вам, наверное, тяжело, давайте помогу!
— «Еще чего!» — хотела сказать женщина, вздрогнув. А может, она и не хотела так сказать, а просто Медведю показалось. Так или иначе, но, слегка замешкавшись, она усмехнулась:
— Ну на, тащи, если ты такой жельтмен!
И Медведь взял сумки, и ему сразу захотелось, чтобы женщина жила недалеко, потому что сумки даже по его медвежьим понятиям оказались и впрямь очень тяжелыми.
Некоторое время они шли молча. Женщина выпрямилась, поправила сбившийся платок, спрятала под него влажную прядь волос. Идти молча казалось неприличным, и Медведь, набравшись смелости, осторожно спросил:
— А у вас что, нет мужа?
Он не знал, что по неписаным людским законам такие вопросы задавать категорически запрещено, и спросил просто так, от чистого сердца. Но женщина не обиделась. Она уже, очевидно, смирилась с тем, что время от времени ей приходится отвечать на этот вопрос. И она, снова усмехнувшись» ответила с вызовом:
— Муж объелся груш!
А Медведь не понял. Он подумал, что муж этой женщины объелся и в самом деле груш, поэтому у него теперь болит живот и он не может носить тяжести. Медведь вслух искренне посочувствовал, а женщина весело расхохоталась:
— Шутник! Ты что, в лесу живешь?!
— Ну да, — ответил смущенно Медведь, понявший свою оплошность.
— Хорошо там?
— Ничего.
Да, в лесу хорошо, — думая о своем, медленно проговорила женщина, — я ведь и сама из деревни. Хозяйство у нас было, речка рядом. Лес. А в лесу малины-ы-ы!.. Ты любишь малину?
Конечно, я же Медведь.
— Так пошли, зайдем ко мне, малиновкой угощу. Женщина работала дворником и жила в служебной комнатке совсем одна, как старая медведица, у которой все медвежата давно выросли.
Они поели жареной картошки. Медведь чуть-чуть из вежливости пригубил малиновки.
— С Новым годом, с новым счастьем! — старомодно сказала женщина, а сама подумала уважительно: «Ишь ты, непьющий!»
Она включила телевизор. Там молодая Людмила Гурченко пела: «Новый год настает, он у само» го порога…»
— А то оставайся у меня, живи, — торопливо заговорила женщина, — чего тебе там, в лесу, шататься бобылем. На работу пойдешь, пенсия будет. Немолодой ведь уже!
— Документов нету, — грустно ответил Медведь, и они надолго замолчали. Говорить было больше не о чем.
— Так я пойду, — сказал наконец Медведь.
— Пойди, — эхом откликнулась женщина. Они отчего-то боялись смотреть в глаза друг другу.
— До свидания, счастливо отметить праздник! — сказал Медведь, открывая дверь и понимая, как неуместно звучит его пожелание.
— И тебе счастливо, — грустновато улыбнувшись, ответила женщина, — будешь в городе, забегай, поговорим!
— Забегу как-нибудь.
На тротуаре Медведя окружила ватага веселых молодых людей.
— Дяденька, дяденька! — закричала ему со смехом прямо в ухо пахнущая юностью румяная девушка. — А как вы думаете, есть на свете любовь?
И резко отшатнулась.
— Ой, да вы медведь! Простите, пожалуйста, извините!
— Да, я, конечно, не дяденька, — солидно ответил Медведь, — а потому считаю, что любовь на свете есть!
— А вы-то сам любили когда-нибудь? — осмелев, спросила девушка.
— И даже много раз! — гордо ответил Медведь и не понял, почему все громко засмеялись, особенно парни.
— Эх, медведь, медведь! — покачала головой девушка. И молодые люди исчезли так же быстро, как и появились.
— Я же в лесу живу! — пытаясь оправдаться, крикнул Медведь, но его уже никто не слышал.
Город совсем опустел. Небо очистилось от туч, асфальт покрылся блестящим ледком. Редкие автомобили осторожно плыли по матовым улицам. Медведь вышел за город, отыскал свои следы и направился в лес.
В полночь городские часы пробили начало нового года, грянула пенистая канонада. Но в лесу нет часов, звери не пьют шампанское и, как правило, вообще не пьют. В лесу было тихо и тепло.
Медведь закидал вход в берлогу валежником, улегся на еще теплую постель. А потом долго лежал с открытыми глазами, и путаные мысли блуждали в его лохматой голове.
ПАССАЖИР
Я сидел в придорожной «Пельменной» и с отвращением жевал тягучие безвкусные пельмени, запивая их густым какао. Если бы они были просто из свиного сала, это злило бы, наверное, меньше, но пельмени были вообще неизвестно из чего. Не впервой, конечно. А скорее всего, просто девятые сутки рейса давали себя знать. Перед самым домом всегда невмоготу, сна нет, аппетита нет. И постоянно точит мысль: «Только бы доехать, брошу все к черту, не мальчик уже мотаться неприкаянно по свету, никаких денег не надо». А придешь из рейса, отдохнешь с недельку, и снова снится по ночам она, манит и зовет, проклятая. Большая трасса! Тр-р-расса! Вслушайтесь в это слово, свистящее, как ветер больших скоростей, рокочущее, как надежный и сильный мотор!
Я сидел и со злостью жевал отвратные пельмени.
— Разрешите к вам? — послышалось за спиной.
Какой-то мужик моего возраста в сером драповом пальто и такой же серой шляпе с бутылкой минеральной и стаканом в руке стоял надо мной, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Его лицо было странно знакомым. Я чувствовал, что видел, а возможно, и знал этого человека, хотя и очень давно. Я напряг память, но безуспешно.
— Садитесь, о чем спрашивать! — ответил я, стараясь придать голосу оттенок дружелюбия, и перебросил шапку на соседний стул.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

загрузка...