ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Теперь и до новой цели недалеко. Во имя коммунизма...
- Замолчи! Останови эту машину! Но было уже поздно.
"Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем..."
Пли!
Глава V
Владимир Петрович достал Сереже гостевой билет, и военным парадом они любовались вместе.
Площадь в танках и в пехоте была видна хорошо. Но главная трибуна осталась далеко сбоку, и что творилось там, Сережа не мог разглядеть.
- Улыбается! - заметил отец, ухитрившийся каким-то чудом быть в курсе всего. Сережа приподнялся на цыпочки и опять ничего не увидел, кроме голубых пятен с золотой каймою. Ему казалось, что отец выдумывает, но сзади кто-то солидный констатировал откормленным басом:
- Да, улыбается и сделал вот так.
- Не так, а вот эдак,- поправила костистая дама, вооруженная театральным биноклем. И тут же заскулила:
- На небо смотрит, сокол ясноглазый! На своих соколят!
Бомбовозы шли сомкнутым строем. В их прямом, тяжелом полете заключалось столько достоинства, что хотелось по-щенячьи опрокинуться на спину в знак покорности и восхищения. Но, прижимая тебя к земле, они были слишком серьезны, слишком заняты своим возвышенным, всепоглощающим делом, чтобы размениваться на мелочи и злорадствовать над тобой. Они, тараня воздух, двигались дальше, к цели, расположенной Бог знает где и по сравнению с которой Сережа - как он сразу понял это - был попросту ненужен. Даже вся эта площадь служила им в лучшем случае временным ориентиром.
Отец уже тормошил его за плечо:
- Куда ты глядишь, Сергей? Левее, левее! Видишь? рукою машет, приветствует демонстрантов.
- Родной! Любимый! - стонала костистая дама, извиваясь в левую сторону. Казалось, у нее с губ вот-вот забрызжет пена, и Сереже стало неловко за свое равнодушие. К собственному стыду, он до сих пор не сумел отыскать в пятнистой кучке, шевелящейся на трибуне, того, чье гордое имя возбуждало всех, как вино.
Про него шушукались в публике. О нем чревовещали репродукторы. Его портреты разных размеров, очень похожие друг на друга, проплывали через площадь, словно парусные корабли. Демонстранты, проходя мимо, не смотрели себе под ноги, а кривились всем телом назад, чтобы еще раз обернуться к нему.
Но сам он, как это представлялось Сереже, странным образом отсутствовал. Все говорило, что он здесь, а его вроде и не было.
- Увидел, наконец? - допытывался Владимир Петрович.- Что ты - слепой, близорукий?
Сережа из последних сил вгляделся и к одному голубому пятну, стоявшему чуть в сторонке, добавил мысленно недостающее лицо.
- Теперь вижу.
И, набравшись храбрости, спросил:
- Он кивает, и улыбается, и машет рукой?
- Да, это - он, это Хозяин,- подтвердил отец.
На демонстрацию Юрий не пошел. Он сказался больным и все утро ловил джазы. Приемник - немецкий. Слушай хоть Би-Би-Си. Было весело прыгать вверх-вниз по всемирной шкале.
Парижскую рекламу сменяло нытье арабов. А вот сцепились хвостами две передачи. Какая-то скандинавская кирха транслировала молитвы. Тут же, невпопад, украинское контральто, промытое борным раствором, рассказывало про успехи знатного токаря Наливайки, который выполнил к празднику годовой план.
Пальцы вибрировали. В них тоже бился эфир. Радиоволны - петля за петлей - обвивали шею. В ответ, из живота, из пустой впалой груди, гудело и вздрагивало черное магнитное небо, кое-где прошитое трассирующим писком морзянки.
Юрий был антенной. А хотелось быть передатчиком. Излучать могучие волны какой угодно длины. "Внимание! Внимание! Карлинский у микрофона. Слушайте только меня, меня одного!"
Станции наперебой голосили, каждая про свои интересы. Они обступили его, как торговки на рынке. Юрий крутился, теребя ручку приемника, едава успевая настраиваться то на одну, то на другую.
Его губы напевали псалмы, штиблеты под столом выстукивали бразильскую самбу. А что он мог предложить миру от своего имени? Какое еще попурри из Фрейда и гавайской гитары? Кто я и где я, оригинальный, единственный, если всем сразу пришел срок говорить?
Наконец Юрий нащупал волну "Свободной Европы". Диктор конфиденциальным тоном (должно, сам побаивался) вещал что-то пикантное - в честь октябрьской годовщины, специально. Слово предоставили бывшему подполковнику авиации, поседевшему от многих обид на тяжелой советской службе. Но только потусторонний голос бывшего подполковника произнес "Дорогие братья и сес...",- как послышалось гневное заградительное рокотанье. Это вступили в бой наши глушители.
От ружейного и пулеметного треска ныли барабанные перепонки. По "Свободной Европе", по американским джазам и французской рекламе шпарил ураганный огонь. На бескрайних электрон-ных полях началось сраженье.
Юрий проскочил мертвую зону и перевел дух. Выстрелы затихли вдали. А навстречу неслись бравурные марши и клики "ура". Первые демонстранты проходили перед трибуной. Этого перенести Юрий уже не мог. Резко, обрывая трансляцию, он вертанул выключатель. Так сворачивают головку пойманной птицы. Ему даже показалось, что хрустнули шейные позвонки.
Екатерину Петровну по привычке прокурор звал мамашей. А какая она мамаша? - уже и не теща. После второй женитьбы Глобова они почти не встречались. Но по праздникам - 7 Ноября и 1 Мая - он ее навещал.
Мамаша смеялась:
- Что, прокурор, дела другого нет? Вспомнил о революции? - И поила густым, как красное вино, чаем...
На стене - карта Кореи, утыканная флажками. Когда Сережа только родился, на том же месте висела страна Испания. Красные тряпочки, приколотые булавками, бежали по линии фронта. Старуха была консервативна в своих вкусах. Аккуратно, каждое утро, она переставляла флажки.
Он зевнул, скрипя стулом, выгибая тугую грудь, обвешанную орденами.
- Ну и пузо у тебя отросло - скоро произведут в министры. Куда только новая твоя супруга смотрит? Да ты не обижайся, я шучу. Как живешь, выкладывай. Все с женой воюешь?
Обманывать ее было нельзя
- Дома - плохо.
Под толстым слоем лица проступии скулы, желваки, челюсть - злая мужицкая худоба.
- Сами знаете, мамаша, родился и вырос я в морально и физически здоровой среде А тут разные фигли-мигли, интеллигентские штучки. По неделям в молчанки играем, даже обедаем порознь Точно я - не муж, а вспомогательное средство какое-то... Я - человек простой, снизу поднялся, большого положения достиг...
- Ты только не хвастай, хвастаться тебе нечем.
- Вот этими вот руками и землю пахал, и смертные приговоры подписывал...
Его кулаки, как два танка, выползли на середину стола. Не доезжая сахарницы, они стали и, царапая скатерть, гремя посудой, опрокинулись навзничь, мясистым брюхом наружу. Владимир Петрович пожаловался на слабое сердце.
При таком высоком давлении необходим полный покой. А как тут не волноваться, когда дома - бардак, на службе - сплошные нервы, на международной арене - тоже не Кисловодск.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20