ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

.. И ты знаешь кого... Не его ли ты поджидала каждый вечер? Мы поджидали его с тобой. Но поняли: он не придет... Раньше тебя... Соображаешь? Алиса кивнула. Она, наверное, не могла говорить. Но я видел: она сдалась, - Последний раз говорю, больше не буду... У тебя есть мамочка с папочкой. Младший брат Виталик... Подумай хотя бы о них, если о себе не хочешь... Подумай, что с ними будет, если мы не расстанемся друзьями... Я облегченно перевел дух. Розочки не имели к ней никакого отношения. Скорее всего, их поставили здесь из любви к искусству. Но Алиса ничего не понимала, ей казалось - это последний разговор. И плохо соображала. Они знали, как разговаривать с женщинами, наверное, у них был опыт. - Кто он?-спросил Серьезный. Алиса молчала. Она не понимала, что от нее хотят. Модник опять вынырнул, схватил Алису за волосы, откинул лицо и легонько вмазал по щекам, сначала по одной, потом по другой. Удар у него был кошачий, не сильный, но из левой брови брызнула кровь. - Кто он? - наклонился Серьезный над ней. Она смотрела ва него. Губы ее тряслись. - Кто?! - Я не знаю, - сказала она тихо. Я не расслышал ее слов, но понял по губам. Она не врала, я видел. Говорила правду. Она на самом деле ничего не знала про человека, который вот уже два раза звонил мне по телефону. Но бравые ребята нуждались в доказательствах. Один из зрителей полез в ящик стола и достал оттуда сапожный нож, сделанный из обломка пилы, с обмотанной черной изоляцией ручкой. Таким очень удобно обрезать подметки. Модник взял его и как бы невзначай начал крутить перед лицом Алисы. Та завороженно следила за ним. Кровь из разбитой брови стекала, попадала на глаз, на щеку, на шею, на кофту. Но как только я понял, что ее не собираются убивать, я перестал жалеть ее. Хотя, конечно, ей досталось непростое испытание. Но жалость отрубило напрочь, не знаю почему. Может, Алиса слишком напомнила мне жену? То в ней, что всегда вызывало протест: стремление к абсолютной самостоятельности, к истинной эмансипации, причем при совершенном нежелании расплачиваться за все это, нести ответственность за свои поступки. Хотя если дальше так пойдет, ее хватит кондрашка. У нее опять стали сумасшедшими глаза: отличная защита - чуть что, впадать в истерику... Им пришлось пожертвовать для нее вторым пакетом молока. - Я знала, Владимир Федорович с кем-то встречался, но не знаю, с кем, пробовала она из последних сил держаться. Я видел - она на грани срыва. Алиса выбалтывала все, ей уже не имело смысла что-либо скрывать. - Что ты знала? - Ничего!.. - вдруг взорвалась она. - Что вы от меня хотите? Ну, убейте меня, убейте! Что я вам сделала?! О-о-о!.. Они встречались в "Орфее". И я ждала!.. Не знаю кого! Я сидела на его месте!.. Я!.. Она захлебнулась словами, упала, скатилась с дивана на пол, замолотила кулаками о грязный заплеванный цемент. Вперемежку со слезами и истеричными выкриками. Я ошибся, они никогда не имели дела с эмансипированными журналистками, получившими задание от Степанова откопать, вселенскую сенсацию. Вступающими в полосу рыночных отношении... Идущими по следу. Прохоров никогда не посвящал ее в свои дела. Ей мало что удалось подсмотреть, совсем мало. Но и эта малость обернулась ей боком... Меня доконала эта сцена и душераздирающие вопли. Если бы я не видел все своими глазами, мне могло показаться, что ее на самом деле режут. Я осторожненько спустился с лестницы, подхватил ее и вышел в коридор. Лестница - универсальное оружие. Второго такого не найти. Поставил один конец ее в угол коридора, напротив их двери, прицелился и что есть силы опустил ее. Второй конец уперся в дверь, сработанную, наверное, еще до революции из толстенных досок и обитую железом. Получился, конечно, шум, но он не имел никакого значения - я вышел из подполья. Лестница встала прочно, подперев выход из ловушки. Ее длины хватило, она почти распласталась поперек коридора, оправдав самые светлые мои надежды... В каземате уже спохватились, я услышал глухие стуки, словно за каменной стеной. - Кто там?! Эй!.. Открой!.. Скотина!.. - услышал я и, довольный, потер руки. В переносном, конечно, смысле. Я даже мог передохнуть, хотя мне и нужно было спешить. Вообще-то это была моя ошибка - я не рассчитал их прыти. Вдруг за дверью бухнуло, еще, еще раз... Пуля дзинькнула о стену рядом со мной. Одна, другая... Про огнестрельное оружие я и не подумал. Впрочем, применение его не испугало меня. Но злости прибавило. Так что до выхода и дальше, до конца переулка, я бежал мелкой трусцой, как на утренней физкультурной разминке. Метров триста пришлось идти до ближайшего автомата. Но потом я уж отыгрался. Чтобы завести как следует милицию, следует несколько преувеличить одно и позабыть про другое. Что я и сделал. Сбивчивым голосом прохожего я поведал о тусовке наркоманов и об изнасиловании. Как мог, объяснил где. Не удержался и вспомнил про подпольное казино. Следом набрал еще один телефончик, он когда-то на всякий случай отложился у меня в памяти. Им я выдал про террористов кавказских национальностей, про пулеметы, переговорные устройства и реактивные установки ручного пользования. Я сделал свое дело. Теперь оставалось побыстрее сматываться. У метро я снова зашел в автомат. - Что, уже прошел час? - удивилась Кира. - Ты же сердобольная девушка, - сказал я. - Сердобольная - старомодное слово. - Вообще-то я бы заехал к тебе в гости, - хихикнул я над своей наглостью, - если ты не возражаешь. - Что, есть причина? - спросила она тем же сварливым тоном, но я уловил в нем нотки солидарности. Все-таки она уникальное существо, и если пошлет меня сейчас куда подальше, все равно я с удовольтствием буду вспоминать ее акцент. - Есть, есть, - сказал я, внезапно обнаруживая их в себе, эти причины, не одну, а много. - Опять синяк? - Хуже. - Сломали что-нибудь? - Да как тебе сказать... Я готов был расплакаться от сентиментальности. Она принимала меня таким, каков я есть. Со всеми моими недостатками... В метро я ехать не рискнул, потому что на меня смотрели. Я был весь в древней подвальной пыли. И руки у меня были грязные, мне все время хотелось их вымыть. Но у метро я купил гвоздики, пять штук. Меня подвезла хлебовозка. Она торопилась в булочную с порцией вечернего хлеба для трудящихся, но ради четвертака водитель решил изменить курс и прибыть в пункт назначения несколько позже. - В стране ничего не случилось? - спросил я водителя. - Никакой революции? - Я радио сегодня не слушал, - сказал он. - И я. - А что, есть слухи? - Есть какие-то. Дом был опять с вахтером. За последние дни я стал привыкать к ним. Они ко мне - нет. При виде меня старичок подскочил со стула и загородил тщедушным телом дорогу. Только потом спросил: к кому это я направляюсь? Я произнес пароль номер квартиры. Он сработал безотказно. Но старичок следил за мной, пока не закрылись двери лифта. Там было зеркало - взглянул на себя. На щеке грязь, куртка превратилась в строительную телогрейку. Дгерь открыла не Кира, а мужик лет пятидесяти, худощавый, в спортивном костюме фирмы "Адидас". Он осмотрел меня с ног до головы и довольно сказал: - Не часто приходится встречать столь живописного молодого человека. - Так, - сказал я, - пришлось побегать по подвалам. Вы не обращайте внимания... У нас такие грязные подвалы, никогда там не подметают. - Я развел обескураженно руками и добавил: - Извините. Я хотел бы увидеть Киру. Посколько у дома не было колючей проволоки, милиции и иностранных машин, даже старичок-вахтер был сугубо наш, я уже догадался, что имею дело не с дипломатом, наверняка с нашим подданным. Но со связями за рубежами нашей страны. - Проходите, она сейчас выйдет. Он прикрыл за мной дверь и удалился. Можно что угодно говорить о воспитанности и всяких правилах, придумывать их сколько хочешь. В какой руке держать вилку, а в какой нож. И с какой стороны подсаживать даму в автомобиль. Все это холодно, отдает льдом... А вот так вот уйти ненавязчиво - здесь тепло. Больше всего я боялся, что Кира выйдет ко мне в каком-нибудь засаленном халатике, с бумажками на голове, в стоптанных тапочках. Я уже столько раз видел все это. Эту жизнь без прикрас, эту реальность, эту беспросветную тоску, похожую на засиженную мухами двадцатипятисвечовую лампочку в коммунальном туалете. Она появилась в чем-то домашнем, но это шло ей. Как ее акцент. Она подошла и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала меня. В щеку. В ту, которая была чистой... От нее пахло духами. Нос у нее был холодный. Тихо запищал телефон. Я посмотрел на него с испугом, показалось: ОНИ РАЗЫСКАЛИ МЕНЯ!.. Взбредет же в голову. Я всегда подозревал: интуиция у меня ни к черту, но чтобы до такой степени?.. - Тихон Иванович подойдет, - сказала Кира. - Ты не хочешь принять душ? Вот это да! Это что-то из области семейных отношений. Но - приятно. - Кто он тебе? - спросил я подозрительно. Я все же продолжал быть детективом. - Дядя, - сказала она. - Младший брат моего папы. - Он что, русский? - И я русская... По происхождению... Поэтому и интересуюсь тайной славянской души... Папа в войну попал в плен, потом во Францию, оттуда в Сан-Франциско. Тихон Иванович тогда был маленьким и остался здесь. - Какая жалость, - расчувствовался я. - Теперь он изо всех сил приглашает вас навсегда переселиться на родину? В столицу нашего государства? - Наоборот, - рассмеялась Кира. - В следующем году ои переезжает к нам... Он одинок, так что это для него не сложно... Пока есть возможность, я у него в гостях... Ты все-таки расскажи мне, что с тобой произошло. - Пишу очерк. - начал я, - вернее, должен написать... Обычные теперь дела, у нас рынок, как и у вас. Приходится кое с кем встречаться... Ты же видишь. Пока это большой секрет. - Интересно быть журналистом? - спросила она. - Еще как. Так же, как и открывать тайну славянской души, - сделал я комплимент. - Я решила воспользоваться твоим предложением, - сказала легко Кира, не глядя на меня.- По книгам открыть эту тайну невозможно. А в тебе она ярко выражена. Я посмотрел на нее. У них там, в Штатах, все проще, я читал. - Не слишком ли ты торопишься? - спросил я, обзывая себя идиотом. - Я боюсь, - сказала она, - что ты так же внезапно исчезнешь, как и появился. Она говорила правду. Я видел. - Я никуда от тебя не денусь... Но во мне, должно быть, есть много татарской крови, - сказал я сокрушенно и тихо. - Я родом из города Рошаль... Там триста лет хозяйничали татаро-монгольекие завоеватели. Боюсь, что потеряется чистота эксперимента. - Рошаль... Какое французское слово. - Может, французская кровь тоже есть... После душа я стал другим. Кира за это время зашила мою куртку и вытрясла из нее пыль. Я ходил в махровом халате и не узнавал себя. Мне здесь нравилось, я чувствовал себя как дома. Оказалось, что я неплохо воспринимаю роскошную жизнь. Сюда бы еще мою машинку и чайную мою фронтовую чашку. Квартира была двухэтажная, поэтому-то мы ни разу не наткнулись на Тихона Ивановича. Между кухией и ванной наверх поднималась деревянная лестница... Паркетные полы прохладны, батареи топили в самую меру, так что было не холодно и не жарко. Кирина комната застелена серым паласом. В углу стоит "Панасоник" с видеомагнитофоном. - Тебе поставить что-нибудь? - спросила она. - Ради Бога, не включай ящик, - взмолился я. Она повернулась с интересом ко мне. Должно быть. у них в Сан-Франциско подобным варевом всегда потчуют гостей. Мне нравилось смотреть на нее. Я делал это без смущения, получая неизъяснимое удовольствие. Так странно! Глаза ее излучали свет. Не яркий, не дневной, не солнечный особое сияние, которым мерцают глаза женщины, когда она смотрит на мужчину, если он ей не безразличен. Я бы тысячу раз солгал, если бы сказал, что это я выбрал ее... Она, она, только она... Это был ее простой и одновременно царственный жест. Неизвестно, когда это случилось, - когда мы ждали лифт, или поднимались в нем, или сидели рядом на поминках, или ехали в машине Николая, или когда она бежала за подмогой, или еще когда. Неважно... Всегда выбирают нас. Какие бы мы ни были ловеласы или джентльмены. Всегда... - Скажи что-нибудь на своем языке, - попросил я.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16