ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

И приятелям поутру — тоже. Те лишь посмеялись бы над ним за то, что не воспользовался случаем. Он и сам на их месте посмеялся бы над растяпой.
Вскоре после рассвета долгий марш возобновился. Но рота недалеко успела уйти на восток, прежде чем к капитану Галафроне подскакал курьер от полковника Омбруно. Галафроне выслушал его, кивнул, послушал еще немного и вскинул руки, останавливая марширующих.
— Мы их разгромили! — крикнул он. — Король Доналиту бежал из дворца, как Пенда Фортвежский, когда ункерлантцы подступали к его столице. Надеюсь, мы поймаем сукина сына, потому что иначе он окопается на Лагоаше — куда ж ему еще податься? Но его наместник — герцог какой-то не то министр — подписал безоговорочную капитуляцию. Ура королю Мезенцио — и трижды ура за то, что больше нам не придется воевать!
— Мезенцио! — счастливо заорал Теальдо вместе со всеми.
Да, Галафроне знал, о чем мечтает простой солдат.
— Болван! — вскричал конунг Свеммель великим криком. — Идиот! Остолоп! Межеумок! Сгинь с глаз наших! Опала наша на тебе, и вид твой — как скверна в очах наших! Вон!!!
Указательное местоимение второго лица в ункерлантском почти вышло из употребления. Пользовались им порою возлюбленные и еще реже — люди, охваченные иными сильными чувствами. Как сейчас Свеммель.
Маршал Ратарь поднялся на ноги.
— Слушаюсь и повинуюсь, ваше величество, — ответил он четко, словно конунг дозволил ему встать прежде, вместо того чтобы призвать не в палату для приемов, а в тронный зал и там продержать унизительно распростертым на ковре перед сборищем высших придворных чинов под тугими струями своей ненависти.
Словно в годы учебы в королевской военной академии, Ратарь исполнил поворот «кру-гом» и двинулся к выходу из зала. Придворные перешептывались за его спиной, но маршал делал вид, будто не слышит. Разобрать все дословно он не мог, но и так знал, о чем рассуждают придворные в расшитых камзолах: делают ставки на то, когда конунг Свеммель объявит о казни и как именно опальный военачальник лишится жизни. Оба эти вопроса занимали и самого Ратаря, но будь он проклят, если позволит кому-либо узнать об этом.
Спину его буравили десятки взглядом. Ратарю пришло в голову, что дворцовая стража может арестовать его сразу за тяжелыми бронзовыми дверями. Когда этого не случилось, маршал тихонько поцокал языком — знак облегчения, столь же примечательный для невозмутимого Ратаря, как обморок — для любого другого генерала.
От тронного зала палату, где ункерлатские дворяне оставляли оружие, прежде чем предстать перед своим монархом, отделял короткий коридор. Остановившись, Ратарь ткнул пальцем в сторону маршальского меча.
— Дай сюда! — бросил он лакею, чьей единственной обязанностью было приглядывать за роскошно изукрашенными режущими предметами и самому блистать галунами.
Лакей заколебался.
— Э, господин маршал…
Ратарь оборвал его резким взмахом руки. Если бы пальцы его сжимали рукоять указанного меча, лакею не поздоровилось бы.
— Дай сюда! — повторил он. — Я маршал Ункерланта, и конунг не разжаловал меня покуда.
Пожалуй, единственное, чего не сделал Свеммель. Разжаловать маршала в рядовые было, надо полагать, милосерднее. Но формально Ратарь был прав.
— Если его величество потребует вернуть меч, я сдам его конунгу или тому, кого назначит конунг на мое место. Но не вам, сударь мой!
Он набычился, пошире расставив ноги, готовый наброситься на упрямого слугу. Прикусив губу, лакей снял маршальский меч с настенной скобы и передал Ратарю.
— Благодарю, — промолвил Ратарь, словно ему повиновались без спору, потом повесил ножны на перевязь и вышел.
Проходя по дворцу, маршал оставлял за спиной смятение и ужас. Встречные замирали, глядя ему вслед и показывая пальцами: не только поварята, служанки и прочий легкомысленный народец, но и стражники, и даже дворяне, недостаточно важные, чтобы оказаться приглашенными на публичное унижение военачальника — все они не видели, что случилось в тронном зале, но знали. Без сомнения, знал весь Котбус. А не позднее послезавтрашнего дня узнает распоследний крестьянин в герцогстве Грельц.
На маршала поглядывали, как на больного смертельной болезнью, который не сошел еще в могилу. Так оно, в сущности, и было, ибо царская опала убивала верней и мучительней, чем моровые поветрия, с которыми чародеи и лекари могли хотя бы с малой долей успеха бороться.
Даже офицеры его собственного штаба, когда маршал вернулся в военное министерство, не знали, как обращаться к нему. Некоторые — немногие — с явным облегчением приветствовали вернувшегося из дворца Ратаря. Большая часть — с недоумением. А еще большая — с раздражением, потому что продвижения в чине им приходилось ждать только после маршальской казни.
Что испытывает его адъютант, майор Меровек, — облегчение или раздражение, маршал не взялся бы судить. Меровек редко проявлял свое расположение духа; не выбери он армейскую карьеру (и не будь достаточно высокого рода, чтобы ее начать), то мог бы стать великолепным дворецким в любом из особняков Котбуса.
— Добро пожаловать обратно, господин маршал, — только и промолвил он.
— Спасибо и на этом, — отозвался Ратарь. — Твой прием оказался теплей чем тот, что я пережил в тронном зале, но об этом, позволю себе заметить, ты уже наслышан достаточно.
Такой ответ даже невозмутимого Меровека заставил поднять бровь.
— Милостивый государь?
При дворе конунга Свеммеля подобная прямота почиталась крайней редкостью.
Но порой Ратарю надоедало притворяться. Опасная эта причуда сходила ему с рук — до сих пор.
— За мной, — отрывисто скомандовал он и подхватил Меровека под локоть, чтобы адъютант не вздумал вырваться. Как только они зашли в личный кабинет маршала, Ратарь захлопнул за собой дверь и опустил засов.
— Милостивый государь? — недоуменно повторил Меровек.
— Вам никогда не приходило в голову, майор, что близость ко мне может обойтись вам дорого? — поинтересовался Ратарь и с мрачным удовлетворением увидал, как смуглый майор тускло багровеет. — Еще как может, но беспокоиться из-за этого уже поздновато, не скажете?
Ничего подобного Меровек не сказал. Он вообще промолчал — только стоял, точно статуя, и глаза его не выражали совершенно ничего.
«Да, — мелькнуло в голове у Ратаря, — идеальный лакей».
Молчание — хороший способ продвинуться по службе. Если молчишь, трудно подумать, что ты не согласен с начальством. При дворе конунга Свеммеля молчание было ключом к выживанию — в той мере, в какой при котбусском дворе что-то вообще могло обеспечить долгую жизнь. Однако Ратарь, невзирая на выдающуюся свою флегматичность, осмеливался в лицо указывать конунгу на ошибки.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169 170 171 172 173 174 175 176 177 178 179 180 181 182 183 184 185 186 187 188 189 190 191 192 193 194 195 196 197 198 199 200 201