ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

— Хотя очень хотел бы. Особенно на первый вопрос.
— Когда людей убивают, — вмешалась Меркеля, — всем понятно, что случилось. А вот когда люди пропадают без следа — тут-то и начинаешь гадать. То ли альгарвейцы их вывели в лес и спалили, то ли бедняги еще живы и мучаются, потому что рыжики не дают им умереть.
— Эк, какая… приятная мысль, — пробормотал Скарню, но, поразмыслив немного, признал: — Это звучит разумнее, чем все, до чего я успел додуматься по дороге.
— Ага. — Рауну кивнул. — На альгарвейцев похоже: попытаться запугать нас.
— Если они пытали Даукту и его родных, я уже начинаю бояться, — заметил Скарню. — Чего только не расскажет человек, когда ему выдергивают ногти по одному или насилуют дочь у него на глазах.
— Меня они живой не возьмут, — объявила Меркеля. За поясом она, как любая крестьянка, держала хозяйственный нож. Пальцы ее гладили рукоять, словно ласкали капитана. — Пожри меня силы преисподние, если я позволю им надругаться надо мной или выжать из меня хоть слово!
— Нам всем следует держать при себе оружие, — промолвил Рауну.
Скарню кивнул, размышляя, хватит ли у него отваги покончить с собой. Хотя… ради того, чтобы избежать встречи с альгарвейскими пыточных дел мастерами, пожалуй, да.
Той ночью он спал с жезлом под подушкой. Но альгарвейцы — или же подручные покойного Симаню с их дозволения — не вломились на его хутор, как это случилось с Даукту. На следующее утро Рауну отправился в город за гвоздями, солью и, если повезет, сахаром: всем тем, чем хозяйство не могло себя обеспечить. С собой ветеран прихватил кортик — достаточно длинный, чтобы достать до сердца.
Едва Рауну скрылся за поворотом, Скарню и Меркеля, не перемолвившись ни словом, разом оставили дела и поспешили наверх в спальню, чтобы заняться любовью. В этот раз Скарню был столь же настойчив, как обычно — — его подруга; капитана не оставляла мысль, что этот раз последний, и он стремился оставить сладкую память о нем на оставшиеся ему дни. На вершине наслаждения он застонал так мучительно, словно кнуты альгарвейских палачей уже впивались ему в спину.
Опустошенные, оцепеневшие, обессиленные, любовники вернулись к нескончаемым хуторским трудам. Скарню еле шевелил руками, все время ожидая, что из-за поворота вывернет Рауну или солдаты короля Мезенцио — интересно, кто придет первым?
Первым оказался Рауну. Спина ветерана согнулась под весом мешка с покупками, а лицо исказилось от напряжения.
— В городе я заметил с дюжину таких же надписей: «Месть Симаню — ночь и туман», — сообщил он, едва сбросив ношу. — Но из тех, кто — я точно знаю — борется с оккупантами, ни один не пострадал. Просто выбрали наугад каких-то бедолаг… и никто не знает, что с ними случилось.
— Приятно слышать, — ответил Скарню. — Приятно, я хочу сказать, всем, кроме тех несчастных, кто подвернулся рыжикам под руку.
— Ночь и туман, — повторила Меркеля задумчиво. — Да, они хотят, чтобы мы гадали, что случилось с пропавшими. Убиты ли? Попали в темницу, как мы тут говорили? Или рыжики сотворили с ними… то, о чем слухи твердят?
Скарню оскалился в жуткой гримасе.
— Вот о чем я еще не подумал. И не хотел, чтобы ты вспомнила.
— Если альгарвейцам дать волю, во всем мире не останется кауниан, — промолвила Меркеля.
— Из Валмиеры или Елгавы они вроде бы никого не забрали, — попытался возразить Скарню. — Если б такое случилось, мы бы знали…
— Да ну? — Это ответил Рауну, не Меркеля. Ветеран добавил всего три слова: — Ночь и туман.
— Мы не сложим оружия, — объявил Скарню. — Другого нам не остается. Они дорого заплатят за все, что сделали с нашей страной.
— О да! — Меркеля сердито тряхнула головой, так что челка цвета белого золота упала ей на глаза. Хозяйка решительно отбросила волосы назад. — Симаню, выходит, отомстил. А мы еще и не начинали.
— То, что мы живы и не опустили руки, — уже маленькая победа, — добавил Скарню.
Когда война только начиналась, а капитан полагал, что благородная кровь делает его достойным блестящих погон, ему казалось иначе. Теперь он многому научился.
Бембо поднял бокал с вином:
— За то, что время в Громхеорте не прошло без толку!
— Угу. — Пезаро опрокинул бокал в пасть, предоставив Бембо любоваться его многочисленными подбородками, и жестом подозвал замотанную подавальщицу: — Еще два бокала красного, милочка! — Фортвежка молча кивнула. Сержант вновь обернулся к Бембо: — Я, знаешь ли, рад и тому, что нам не приходится больше маршировать день за днем.
— Чистая правда, не поспорю, — согласился Бембо.
Подавальщица наполнила их бокалы из глиняного кувшина. Предыдущий круг оплачивал Бембо, поэтому на сей раз наступила очередь Пезаро выложить на стол серебряную монетку. Подавальщица подхватила ее и направилась прочь. Пезаро тут же ущипнул ее за седалище. Фортвежка подскочила зайцем и бросила на толстяка гневный взгляд.
— Зря это вы, — расстроился Бембо. — Теперь она будет делать вид, будто мы два привидения.
— Это вряд ли, — пророкотал Пезаро. — Можно подумать, я единственный в таверне руки распускать умею.
Оглянувшись, Бембо вынужден был кивнуть. Заведение располагалось через улицу от жандармских казарм, и альгарвейцев в нем было полным-полно — а те никогда не стеснялись распускать руки с женщинами, будто то в своем краю или на захваченной земле.
— Как думаете, за пару монет ее можно завалить? — полюбопытствовал Бембо.
— А чтоб мне провалиться, коли знаю, — ответил сержант. — По мне, так и пробовать неохота. Желтоловолосые девки в солдатских бардаках посимпатичней будут.
— Тут не поспоришь, — отозвался Бембо. — Эти фортвежки — они все словно из кирпича сложены. — Он хотел сказать что-то еще, но прервался, глядя на другого жандарма за столиком через проход. — Ах ты ж, силы горние! Альмонио опять нажрался до пьяных соплей.
Пезаро выругался, ерзая на табурете, — чтобы выпростать из-под столешницы внушительное брюхо, ему пришлось вначале отодвинуться от стола и только затем обернуться. По лицу молодого жандарма ручьем текли слезы. Альмонио был пьян до невменяемости. По столу перед ним катался глиняный кувшин вроде того, с каким расхаживала подавальщица, — пустой совершенно.
— Вот же бедолага хренов, — пробормотал Пезаро, качая головой. — С чего он только решил, что ему в жандармерию дорога?
— Нельзя было ему потакать, когда он отказался вытаскивать кауниан из домов вместе с нами, сержант, — заметил Бембо. — Мне это занятие самому не по душе — вот еще повод порадоваться, что мы сидим в Громхеорте, а не таскаемся по проселкам, — но я свою долю работы тянул исправно. — Он опустил глаза. — И не только работы.
Если бы он не посмеялся над своим брюхом, это сделал бы Пезаро — невзирая на то, что сержант был еще толще своего подчиненного.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169 170 171 172 173 174 175 176 177 178 179 180 181 182 183 184 185 186 187 188 189 190 191 192 193 194 195 196 197 198 199 200 201 202 203