ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Такова уж она была по своей природе, наверное. Вялая, широкая в кости, она обладала траурно-черными волосами и апатичным лицом, которое временами носило ангельское выражение. На ее груди обычно висел медальон с лакированной фотографией ее отца-миссионера.
– Погляди, Элизабет, какая прелестная шляпка с вуалью у миссис Долли, да еще и бархатная.
Долли слегка приподнялась:
– Вообще-то, я не ношу шляпу, а эту надела, потому что мы собрались в путешествие.
– Мы слышали, что вы покинули свой дом, – сказала Мод и продолжила уже более откровенно: – Все о вас только и говорят. – Мод повернулась к Элизабет за подтверждением, та кивнула, хоть и без всякого энтузиазма. – Вообще-то, разные истории ходят вокруг, мы вот встретили Гэса Хэма, и он сказал нам, что ваша черная служанка Кэтрин Кук – я правильно назвала ее? – была сегодня арестована за то, что ударила миссис Бастер по голове глиняным кувшином.
Очень тихо Долли ответила:
– Кэтрин ничего такого не совершала.
– Ну тогда кто-то другой это сделал – сегодня утром мы видели миссис Бастер на почте, она всем показывала свою шишку на голове, большая, скажу я вам, шишка, и выглядела она как настоящая – не правда ли, Элизабет? – Элизабет зевнула в знак согласия. Но сама Мод не унималась: – По правде говоря, мне плевать, кто сделал это, но тот, кто сделал, достоин медали.
– Нельзя так, – вздохнула Долли. – Это неправильно, и все мы должны раскаяться в содеянном.
Наконец Мод обратила внимание и на меня:
– Я очень хотела увидеть тебя, Коллин, – как-то неловко она это сказала – спеша, словно пытаясь скрыть смущение – но не свое, а мое. – Элизабет и я задумали вечеринку на Хэллоуин, это будет жуткая вечеринка, мы решили, что было бы просто здорово нарядить тебя скелетом, затем мы посадим тебя в темный угол, и ты будешь предвещать гостям судьбу, ведь ты такой…
– Фантазер, – подсказала Элизабет апатично.
– Что и требуется для предсказания судьбы, – подтвердила Мод.
Я не знаю, что их натолкнуло на мысль о том, что я такой фантазер, если только не принимать во внимание мою великолепную способность выдумывать всевозможные алиби и уловки в борьбе против учителей и их законов.
Я сказал, что их идея с вечеринкой очень хороша, но на меня им не стоит рассчитывать.
– Вполне возможно, что к тому времени мы уже будем в тюрьме, – добавил я.
– А, ну тогда ладно, – очень просто отреагировала Мод.
На некоторое время воцарилась неловкая тишина, из которой нас вызволил судья:
– Я слышал, Мод, что ты достигла огромных успехов, я видел в газете, что ты собираешься сыграть на радио.
Мод объяснила, что участие в радиопрограмме являет собой финал внутриштатовского конкурса, и если она выиграет, то получит грант на обучение в университете, а второе место давало лишь полгранта.
– Вообще-то, я хочу сыграть на конкурсе серенаду, написанную моим отцом, – он посвятил ее мне, когда я только родилась, но это должно быть для него сюрпризом – так что ему не надо об этом знать.
– Пусть она сыграет эту вещь для нас, – попросила Элизабет, расстегивая футляр.
Мод была великодушна и не заставила себя просить дважды. Поместив темно-коричневую скрипку себе под подбородок, она сначала настроила инструмент, а затем заиграла – неистово, быстро, громко, весело, но затем темп замедлился, убавился звук, сам воздух наполнился печалью, и на этом мелодия оборвалась – золотистые волосы Мод упали на скрипку – мы зааплодировали. Но как только стихли наши аплодисменты, раздались дополнительные, откуда-то из-за кустов папоротника, затем оттуда вышел Райли. Щеки Мод порозовели, как только она увидела его. Вряд ли она бы так здорово сыграла, знай, что Райли где-то рядом и слушает ее.
Райли отослал девушек домой, попросив Мод остаться с сестрами на ночь, мало ли что может случиться, так же он попросил, чтобы они никому не говорили о том, где он сам. Девушки покинули нас с явной неохотой, но Элизабет привыкла во всем подчиняться своему брату, и поэтому вскоре мы остались в старом составе.
Мне пришлось помочь ему взобраться на наше дерево, ибо с собой он притащил свое ружье и мешок с провизией: по бутылке розового и виноградного вина, апельсины, сардины, булочки, коробку крекера и другую снедь. Содержимое его мешка подняло нам дух, и даже Долли, без ума от крекера, заявила, что Райли заслуживает поцелуя.
Но то, что он нам рассказал, было встречено с мрачным вниманием.
…Когда мы с Райли потеряли друг друга в лесу, он, как оказалось, побежал в ту сторону, откуда раздавались крики Кэтрин. Там, на лугу, он притаился и стал свидетелем моего боя с Эдди Стовером.
– А что же ты не помог мне! – воскликнул я.
– Да ты и сам здорово справился с ним. Я думаю, что Эдди тебя не скоро забудет, – я видел, как он плелся, согнувшись почти что вдвое.
Кроме того, Райли в этот момент рассудил, что ему было бы выгоднее не раскрывать свою принадлежность к нашему обществу – это давало ему возможность тайно последовать вслед за Кэтрин и людьми шерифа, а затем открыто проследить за ними уже в городке: они запихнули ее в старую колымагу-купе Эдди и повезли прямо в местную тюрьму – Райли последовал за ними на своей машине.
– Когда мы добрались до тюрьмы, там уже собралась кучка народу – так себе, ребятня, старики, а Кэтрин уже, кажется, успокоилась – и видели бы вы, как она прошла сквозь толпу, с каким достоинством… – При последних словах Райли сымитировал осанку Кэтрин, задрав подбородок чуть ли не к небу.
Как знаком был мне ее этот жест: особенно, когда кто-нибудь критиковал ее за тот или иной проступок – за сокрытие фишек в игре, за распространение глупых слухов, за то, что она не лечит зубы, наконец.
– Но как только она вошла в тюрьму, она умудрилась дать пинка какому-то особо любопытному дурню, – продолжил Райли.
В нашей тюрьме было всего четыре камеры – две для белых и две для черных. Кэтрин протестовала против помещения ее в камеру для черных.
Судья в задумчивости погладил свой подбородок:
– Так тебе удалось поговорить с ней? Ей было бы легче, если бы она знала, что кто-то из нас рядом с ней в такую минуту.
– Я стоял под окнами, надеясь, что она подойдет к окну, и тогда я поговорю с ней, но потом я услышал другие вещи.
Вспоминая детали той истории, я и сейчас не понимаю, как мог Райли так долго скрывать от нас весьма памятное событие: оказывается, наш приятель из Чикаго, тот поганый доктор Моррис Ритц, не терял времени даром и, взломав сейф Верины, исчез из города, прихватив при этом облигации на двенадцать тысяч долларов и что-то около семисот долларов наличными.
Теперь я понял, припомнив голосок Уила Харриса, почему шериф удалился с поля битвы так поспешно, – ее разборки с нами не шли ни в какое сравнение с тем, что сотворил ее новоиспеченный друг. Райли располагал лишь небольшой информацией о том, что происходило в дальнейшем: обнаружив дверь сейфа в ее офисе над бакалейным магазином открытой, Верина помчалась в отель и там узнала, что доктор Моррис Ритц выписался из отеля предыдущим вечером. Верина упала в обморок. Когда ее привели в чувство, она упала в обморок вновь, и так снова и снова – по кругу…
Смешанные чувства боролись в душе у Долли – с одной стороны, чисто сестринский порыв пойти к Верине и быть рядом с ней в эту минуту, а с другой стороны, ее я, ее эго, ее гордость сдерживали ее. Она глянула на меня глазами, полными сожаления:
– Тебе следовало бы знать, Коллин, не дожидаясь, пока тебе стукнет столько же, сколько и мне сейчас, что наш мир жуткое место.
С судьей тоже произошла какая-то перемена – теперь он выглядел на столько, сколько ему на самом деле было, печать осени жизни темной горестной тенью легла на его лицо – словно проиграл он какую-то важную игру, и восприятие Долли мира в том мрачном свете окончательно оставляет его в одиночестве… Но я знал, что это не так… ее дух был еще тот, она была настоящей женщиной…
Райли откупорил бутылку вина и разлил содержимое в четыре плошки, затем, после короткого раздумья наполнил и пятую – Кэтрин. Судья, поднимая свой бокал, произнес:
– За Кэтрин.
Мы подняли свои… и тут Долли воскликнула:
– Ох, Коллин, а ведь только мы можем разобрать, что она говорит!
Глава 5
Следующий день, среду первого октября, я никогда не забуду.
Сначала Райли разбудил меня, наступив мне на пальцы. Долли стала настаивать на том, чтобы я извинился перед ним за то, что я обругал его. Вежливость именно в утреннее время, на ее взгляд, имела огромное значение, особенно когда живешь в таких стесненных условиях. На часах судьи, висевших на ветви словно большое золотое яблоко, стрелки показывали шесть минут шестого. На завтрак у нас были горячий кофе, апельсины, крекер и холодные хотдоги. Кофе пришелся как раз кстати. Затем мы сошлись во мнении, что все, чего нам недоставало, – был кофе. Райли вызвался съездить в городок и пополнить наши запасы кофе, а заодно и проведать, что творится в городке. Он предложил мне пойти с ним:
– Его никто не увидит, если он будет тихо сидеть на заднем сиденье.
Судья возражал против этой моей поездки, называя ее безрассудным поступком. Долли же видела и чувствовала, как мне хочется поехать. Я ведь так всегда мечтал проехаться в машине Райли, и в конце концов Долли согласилась, потребовав лишь, чтобы я сменил рубашку.
Луговая трава безмолвствовала, не слышно было шороха птиц, листья были красные – как наконечники копий, будто только что побывавшие в жестоком кровопролитном бою. Прошедшее лето и наступившая осень уже основательно высушили их, и под нашими ногами они издавали сухой трескучий звук.
Вскоре мы взобрались на кладбищенский холм. Отсюда открывался изумительный вид на наши окрестности: чуть вдали прерывисто дышали, подрагивая от ветра, Приречные леса, где-то рядом акры вспаханных на зиму полей, еще дальше ампир башни здания суда и перед ним ютились дома и коттеджи нашего городка. Воздух над городком был пронизан струйками дыма, курившегося из труб и дымоходов.
Я остановился у могилы моих родителей – я и так нечасто посещал их, к моему большому сожалению, – лишь холодные могильные плиты – вот все, что осталось от них, хотя из моей памяти их живые яркие образы еще не стерлись окончательно. Я все помню – как мать моя убивалась в плаче, когда отец уезжал в другие края продавать свои безделушки, как он выбежал на улицу совершенно голый после ее смерти…
Райли помог мне нарвать последние в этом сезоне цветы, их было уже не так много, и пришлось потрудиться, прежде чем я набрал букетик для могильной плиты – ваш сын вас помнит…
– Я думаю, твоей матери хорошо здесь – она была прекрасной женщиной… суки… в общем… – Последние слова Райли словно хлестнули меня по ушам, кого он имел в виду, свою мать, бедняжку Роуз Хендерсон, что заставляла его прыгать по двору на одной ноге и повторять снова и снова таблицу умножения, или кого-то еще? Хотя мне-то казалось, что своей теперешней жизнью он вполне расквитался с теми тяжелыми деньками своего детства – по крайней мере, у него был автомобиль, который наверняка стоил никак не меньше трех тысяч долларов. Подержанный, возразите вы… Но это был настоящий иностранный автомобиль – спортивная «Альфа-Ромео», которую он купил в Новом Орлеане у одного проворовавшегося политикана, которому светил тюремный срок. Когда мы пылили по дороге к городу, я надеялся, что кто-нибудь увидит меня с Райли в его машине. Но все возможные свидетели еще завтракали или готовились к завтраку – было слишком рано. Мы свернули за угол у церкви, проехались вокруг церкви и наконец припарковались в проулке между конюшней Купера и булочной Катидид. Райли приказал мне оставаться на месте и не высовываться – он обещал вернуться менее чем через час.
Я широко растянулся на заднем сиденье и стал наблюдать ссорящихся воробьев, копошащихся в пучках сена, разбросанных у конюшен.
От булочной исходил запах свежеиспеченного хлеба и всевозможных пряностей, добавляемых в выпечку.
Владельцем булочной была супружеская чета Каунти. Для того чтобы открыть магазин утром в восемь часов, им приходилось начинать работу уже в три часа.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

загрузка...