ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

– Ваши капризы сейчас ни к чему. Вы будете отвечать на все мои вопросы… Договорились? – закончил я уже жестче.
– Воля ваша, – покорно согласился он, поняв, очевидно, что так легко от меня не отделается.
– С кем общалась Лозинская? – Я задал этот вопрос, не глядя на него.
– Она была затворницей, – неохотно ответил Дорфман. – Есть одна древняя старуха, которая общалась с мадам, но та сейчас прикована к постели и, кажется, при смерти…
– Кто она и где живет? – Не нужно было задавать такого вопроса: Дорфман – старая, хитрая бестия – сразу понял, что следствие еще не вышло из тьмы на свет,
– Как? Вы не знаете, кто она такая? – Во взгляде и тоне его читалось откровенное осуждение. – После убийства прошло так много времени, и вы ее до сих пор не установили? Чудеса в решете! – совсем по-детски воскликнул он.
Я почувствовал, что краснею от стыда. Вот сиди теперь и отдувайся за тех, кто начинал следствие. Сейчас все камни будут лететь в меня. Но и я тоже хорош, не нашел ничего умнее, чем задавать глупые вопросы! Я не стал объяснять Дорфману, что только начал расследование и довольно естественно произнес:
– Старуха нами установлена. Я хотел узнать о ней кое-что еще.
Моя ложь была шита белыми нитками, и Дорфман это сразу понял.
– К сожалению, не знаю о ней ничего больше, чем сказал. Ни адреса, ни других данных… – В его голосе послышалось злорадство.
– Что было общего между Лозинской и Ганиевым? – я хотел перевести разговор на другое. Ганиев был наследником Лозинской: она завещала ему свое не такое уж богатое имущество незадолго до убийства. Завещание, оформленное в нотариальной конторе, было приобщено к делу.
– Ганиев – врач, и однажды спас мадам от верной смерти… Надеюсь, вы знаете, что она завещала ему все свое имущество? – по-лисьи спросил Дорфман, и я солидно кивнул, показывая, что не такой уж профан в этом деле. – Так вот, он ее спас… По крайней мере, она так говорила. В благодарность за это и составила завещание на его имя, потому что была одинока, как перст. – Вероятно, поняв, что у меня больше апломба, чем достоверных данных, Дорфман охотно стал делиться своими познаниями. – Мадам отказала Ганиеву все свое имущество, но какую-то ценную вещь утаила. – Я услышал такое, что лишь усилием воли сумел придать своему лицу равнодушный вид, – Ганиев об этом пронюхал, и у него состоялся крупный разговор с мадам… Мне стало известно, что эта вещица лежала в старой шкатулке с инкрустацией… Я в это не верю, но зачем же тогда должны были убить мадам?
– Как и от кого вам стало известно о… старой шкатулке?
– Из разговора между Ганиевым и мадам. Вернее, это была ссора.
– Причина?
– Кто же может это знать?!
– Ценная вещь была одна или их было несколько?
– И этого я не знаю! – вытянул руки ладонями вперед Дорфман. – Мадам была скрытной женщиной, а я не мог лезть к ней в душу… Назойливость – плохая черта характера, – наставительно заметил он.
– Почему вы раньше не говорили о шкатулке и ценной вещи?
– Но я не знаю, были ли они вообще! – живо возразил Дорфман. – Разве могу утверждать это, я же их не видел! Лучше раз увидеть, чем десять раз услышать… К тому же ваш предшественник мне такого вопроса не задавал! Он выпачкал мне краской руки и велел «поиграть на пианино», как он сказал…
– Где она хранила шкатулку? – последние его слова я проигнорировал.
– У себя в квартире. Где же еще может хранить ценные вещи старый человек?
– А где именно?
– Не знаю. Разве можно говорить о том, чего не знаешь?
– Но разговор же на эту тему был!
– Мало ли что! – дернул он плечом. – Вы Ганиева лучше спросите. Он уж точно знает, имела ли мадам драгоценности и где их хранила.
– Ганиева вы близко знали?
– Нет. Видел два-три раза у мадам. Перемолвились несколькими словами, на этом наше общение и закончилось. Слышал только, как уже говорил, перебранку между ними по поводу этой… эфемерной вещицы, Я даже удивился: откуда у мадам столько сил? Она – божий одуванчик, дунь и – улетит… Знаете, какая мысль пришла мне сейчас? – неожиданно спросил он.
– Какая?
– Мадам могла и выдумать, что у нее есть ценная вещь, чтобы еще больше привязать к себе Ганиева… Ах, да! – он ударил ладонью по колену. – Я же видел старую шкатулку во время той перебранки! Память сильно подводит, – предупредил он мой вопрос и добавил: – Но вот что лежало в шкатулке, не знаю…
– Больше она ни с кем не вела разговора о шкатулке и ее содержимом?
– Нет…
Мы еще говорили некоторое время, уточняя детали. Наконец я вынул из папки бланк протокола допроса свидетеля и стал записывать показания Дорфмана.
– Тяжкая у вас работа, – заметил он лукаво.
– Почему? – Я поднял голову.
– Все пишете, пишете и конца-краю не видно… А преступник-то еще не найден, а?
– Найдем мы его, Борис Исаакович, – сдержанно пообещал я.
– Тогда я первым пожму вам руку.
– Не удастся.
– Почему?
– Первыми пожмут мне руку товарищи, которые вместе со мной делают все возможное, чтобы это преступление не осталось нераскрытым, – сухо ответил я.
– А-а… Дай бог, дай бог, – с каким-то облегчением в голосе произнес он.
Мадам Дорфман – для протокола Вера Герасимовна – ничего нового не сообщила, и я подумал, что она держит язык за зубами покрепче, чем муж.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Вернувшись на работу, снова стал читать уголовное дело. Да, так и есть: этот старый лис о шкатулке не говорил ни слова. Игорь Филиппович Ганиев, правда, мельком упоминал о ней где-то в середине допроса, в основном же упорно твердил, что никаких ценностей у Лозинской не было, кроме разве нескольких редких книг, двух-трех икон, старомодного, хорошо сохранившегося комода и старинной горки из красного дерева. Были еще кой-какие мелочи, но на них не позарился бы даже старьевщик. Так и было записано рукой Ганиева.
Его я вызвал к себе к концу дня, когда почти все основные свидетели были допрошены.
Уже по первым фразам и жестам Игоря Филипповича было ясно, что человек он с гонором и немного чопорный. Ему, видите ли, не понравилось, что побеспокоили, – это было написано на его лице.
– Ничем помочь следствию не могу, – заявил он хмуро. – Если вы думаете, что я прельстился убогим имуществом Натальи Орестовны, то заблуждаетесь. Оно было бы моим и так, без кровопролития. – Его гладко выбритое, смуглое лицо порозовело.
– Раз на то пошло, вопросов будет несколько: где, когда и при каких обстоятельствах произошло ваше знакомство? Какие взаимоотношения сложились между вами в дальнейшем?
– Меня познакомила с ней моя профессия. – Он помолчал немного, подвигался на стуле и продолжил: – Сделал ей ерундовую операцию… У нее была доброкачественная опухоль, а она вообразила, что я – светило в медицине! Я же всего-навсего заурядный хирург, коновал, отсекаю лишнее, и – все.
Я замечал, что иногда к самоунижению прибегают те, кто как раз мнит о себе высоко. Это, так сказать, оборотная сторона бравады и похвальбы.
– Что она нашла во мне такого, ума не приложу, – продолжал он в том же духе. – Чуть не молилась на меня…
И он стал рассказывать, как в дальнейшем, по настоянию Лозинской, невольно стал ее официальным наследником. При этом они с женой должны были обеспечивать уход за ней.
– Она попросила еще об одном: похоронить ее рядом с дочерью, а в изголовье своего гроба положить старинную шкатулку, хранившуюся у нее с давних пор. Бред какой-то…
– Она даже показала мне ее, – взгляд Ганиева стал чуть добрее. – Знаете, такая милая вещица, с инкрустацией… От Натальи Орестовны узнал, что делали ее французские резчики еще в восемнадцатом веке, и она досталась ей в наследство… Долго не знал, что в ней лежит, но однажды не выдержал, спросил… Наталья Орестовна страшно побледнела, и мне подумалось, а не связано ли это с какой-нибудь тайной? Знаете, в детстве начитался всякой ерунды. На самом деле оказалось совсем другое, но не менее интересное: в шкатулке хранились фамильные драгоценности Натальи Орестввны. Она голодала, холодала, но сохранила их в целости и сохранности, и решила унести в могилу после своей смерти…
– Почему? – невольно перебил я.
– Этот вопрос задал и я, и Наталья Орестовна для меня еще в большей мере стала загадкой. – Ганиев сощурился и покачал головой. – Знаете, потомственная дворянка, всю жизнь мечтала о возвращении старых порядков, не дождалась. А тут еще и дочь потеряла… Кому же оставлять драгоценности?
Я ничего не сказал, Ганиев продолжал:
– Минутного взгляда было достаточно, чтобы понять – драгоценности уникальные, хотя я и профан по части ювелирного дела… Я предложил Наталье Орестовне передать их государству, конечно, не безвозмездно, и сразу пожалел – она разом преобразилась. Немощная старуха превратилась в фурию! Топала ногами, кричала: «Как? Сдать тем, кто погубил меня и мою семью, низвел меня, потомственную дворянку, до положения побирушки? Все эти годы я терпела лишения, а сейчас, отдать?! Никогда! Этому не бывать!» Она кричала так громко, что постучался и вошел ее сосед, который живет напротив… Я со стыда не знал, куда себя деть. Люди могли подумать, что я хочу обобрать Наталью Орестовну…
– Сосед видел драгоценности? – прервал я сетования Ганиева.
– Не знаю, – ответил он, и возвел глаза к потолку. – После этого инцидента прошло более трех месяцев, а потом ее убили… Я выполнил все, что обещал, но шкатулка исчезла.
– Кто еще, кроме вас, мог знать о шкатулке и драгоценностях?
– Теряюсь в догадках… Вероятнее всего, сосед. Когда он вошел на крики Натальи Орестовны, крышка шкатулки была закрыта, но ее владелица в гневе продолжала, как мне помнится, говорить о драгоценностях, и сосед мог догадаться, о чем идет речь… Видимо, утечка информации от него, я был нем, как рыба. – Ганиев приложил ладонь к губам.
– Охотно вам верю. Это видно и из вашего поведения на следствии… – сказал я негромко.
– Разве я сейчас… что-нибудь не так? – вскинулся он.
– Нет, сейчас вы чуточку откровеннее, а вот раньше, на первом допросе, вы почему-то оставили в тени многое из только что рассказанного. – Вы что-нибудь знаете о прошлой жизни Лозинской?
– Она, – Ганиев легонько почесал нос, – была дочерью богатых людей, приближенных к царскому двору. В двадцать два года вышла замуж за кадрового офицера, родила дочь. Жила спокойно, но после революции, по ее словам, все перевернулось вверх дном. С семнадцатого по двадцать первый год колесила по всей стране с мужем и дочерью. В Крыму муж стал врангелевцем. В двадцатом Врангелю дали по шапке, и в этой заварухе муж погиб… Более того, сыпной тиф чуть не унес в могилу дочь, и по этой причине Наталья Орестов на не смогла эмигрировать, выхаживала ее. Затем они обосновались в Тифлисе. Там – меньшевики, «Ноев ковчег» и прочее… Когда меньшевиков прогнали, они перебрались в Сухуми и долгое время жили где-то. Адреса не знаю… До переезда на эту, – Ганиев легонько двинул головой, – квартиру. Дочь после сыпного тифа так и не смогла оправиться. Болела часто и – умерла. О жизни здесь, в Сухуми, Наталья Орестовна мне ничего не сообщала, да я и не донимал ее рас спросами… И все эти годы она не расставалась с драгоценностями… Фанатизм какой-то! Я б не выдержал, честное слово, – усмехнулся он.
– Заслуга ее в том, что она совершила подвиг, сохранив драго ценности… Но во имя чего?
– Да, действительно! – рассмеялся Игорь Филиппович, и вдруг заявил: – Я думал, с вами ругаться буду, а мы расстаемся почти друзьями…
– Почему? – этот вопрос относился к первой части его признания.
– Я думаю и поступаю по инерции. Мне казалось, что и вы отнесетесь ко мне так же, как ваши предшественники… На меня смотрели волком и каждое мое движение расценивали, как криминал. Я не выдержал и сказал следователю: «Чем со мной возиться, искали бы лучше убийцу!»
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Меня иногда называют фанатиком, потому что порой, кроме работы, ничего не замечаю вокруг, и ради нее могу поступиться и отдыхом, и другими благами. Если я увлечен расследованием, а увлечен я им всегда, то досуга у меня, кроме сна, не существует. Вот после того, как «свалю» очередное дело, иногда позволяю себе отрешиться от всего, но, так как дел этих много, безмятежного времени выпадает на мою долю крайне мало.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

загрузка...