ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

И она в самом деле была сильна. Лицо серьезное — будто готова убить. Но вот последний удар — и в тот момент, когда она выиграла, она оглянулась и посмотрела прямо на Хиираги, по-детски улыбаясь, став обычной Юмико. Незабываемо.
Я очень любила, когда мы проводили время вчетвером. Юмико-сан часто говорила:
— Сацуки-сан, будем всегда развлекаться вместе. Ни за что не расставайтесь.
Я подтрунивала над ней:
— А вы-то сами?
— Ну, с нами и так всё ясно… — смеялась она.
И тут — такое. По-моему, это слишком.
Он, в отличие от меня, наверное, сейчас не вспоминал Юмико-сан. Мальчики не будут нарочно делать себе больно. Но именно поэтому все его тело, его глаза говорили об одном. Вряд ли он когда-нибудь произнесет это вслух. Но если б и сказал — это были бы горькие слова. Очень горькие.
Я хочу, чтобы она вернулась.
Не просто слова — молитва. Невыносимо. Может, и я, стоя на рассвете на каменистом берегу реки, похожа на него. Может, поэтому Урара окликнула меня. Я тоже. Я тоже хочу увидеться. С Хитоси. Хочу, чтобы он вернулся. Хочу хотя бы попрощаться с ним по-настоящему.
Дав себе слово ничего не говорить о том, что видела сегодня, и общаться с Хиираги, как ни в чем ни бывало, я повернула домой, так и не окликнув его.
Температура подскочила. Ничего удивительного, — подумала я. Можно сказать, совершенно естественно — если бесконечно болтаться по улицам, когда и так плохо.
Мама сказала смеясь: может, мудреешь, оттого и температура. Я бессильно улыбнулась. Я и сама так думала. Наверное, яд бесплодных мыслей разливался по телу.
Ночью я проснулась, как всегда увидев во сне Хитоси. Мне приснилось, что я бегу, наплевав на температуру, прибегаю к берегу реки, а там стоит Хитоси и улыбается: «Что ты делаешь? Ты же простужена». В общем, хуже некуда. Я открыла глаза — светало, время, когда я обычно встаю и одеваюсь. Было холодно. Хотя я чувствовала жар, руки и ноги оставались холодными. Меня бил озноб, все тело болело.
Меня трясло, я открыла глаза в полутьме, и мне показалось, что я сражаюсь с чем-то невероятно огромным. В первый раз в жизни я подумала, что, быть может, проиграю.
Больно от того, что я потеряла Хитоси. Слишком больно.
Всякий раз, когда мы любили друг друга, я узнавала язык, для которого нет слов. Я думала о чуде — ты рядом с другим человеком, он не твой родственник и не ты сама. Потеряв эти руки, эту грудь, я чувствовала, что прикоснулась к тому, что меньше всего хочется человеку, — к силе самого глубокого отчаяния, с каким встречается человек. Одиноко. Ужасно одиноко. Сейчас хуже всего. Если преодолеть этот миг, то, по крайней мере, наступит утро, и наверняка случится что-то радостное, от чего захочется громко смеяться. Если прольется свет. Если придет утро.
Я всегда так думала и стискивала зубы, но сейчас, когда не было сил встать и отправиться к реке, мне было просто тяжело. Медленно текло время, будто пережевывая песок. Мне даже казалось, что если я сейчас пойду к реке, то там на самом деле будет стоять Хитоси, как в моем недавнем сне. Еще немного и я сойду с ума. Окончательно.
Я медленно поднялась и побрела на кухню попить чаю. В горле ужасно пересохло. Из-за температуры все в доме виделось искаженным, нереальным, домашние тихо спали, на кухне было холодно и темно. Покачиваясь, я налила горячего чаю и вернулась к себе.
От чая стало гораздо лучше. Когда сухость в горле прошла, стало легче дышать. Я приподнялась с постели и открыла занавеску окна сбоку от кровати.
Из моей комнаты хорошо видны ворота нашего дома и садик. Деревья и цветы в саду тихонько покачивались под голубым небом, все оттенки лежали ровно и широко. Красиво. За последнее время я узнала, что в голубом рассветном небе все выглядит таким чистым. Так я смотрела в окно и заметила, как кто-то приближался по дорожке к дому.
Человек подходил всё ближе, и я подумала: уж не снится ли. Я несколько раз поморгала. Это была Урара. Одетая в голубое, она, радостно улыбаясь, смотрела на меня и шла навстречу. У ворот остановилась и спросила: можно войти? Я кивнула. Она прошла через двор и подошла к окну. Я открыла. Сердце колотилось.
— Ой, холодно, — сказала она. С улицы подул ветер, охлаждая мои горячие щеки. Сочный прозрачный воздух.
— Что случилось? — спросила я. Наверное, я довольно улыбалась, как маленький ребенок.
— Гуляю по дороге домой. Что-то ты совсем разболелась. На, возьми леденец с витамином С. — Она достала конфетку из кармана и дала ее мне, очень ясно улыбнувшись.
— Спасибо, как всегда, — ответила я хрипло.
— Похоже, у тебя жар. Тяжело, наверное, — сказала она.
— Да, сегодня утром даже бежать не могу, — ответила я. Почему-то хотелось заплакать.
— Знаешь, если говорить о простудах, — невозмутимо сказала Урара, немного опустив ресницы, — то сейчас тяжелее всего. Может, даже тяжелее, чем умереть. Но скорее всего тяжелее, чем сейчас, уже не будет. Потому что предел, до которого доходит человек, неизменен. Может быть, потом опять простудишься и наступит такое же состояние, как сейчас, но если самому держать себя в руках, то в этом жизнь. И так больше не будет. Просто механизм такой. Когда рассуждаешь так, кто-то скажет: Что? Опять так будет? Не хочу! — а другие подумают: Только и всего, и им не будет больше тяжело. — Она улыбнулась и посмотрела на меня.
Я молча вытаращила глаза. Она на самом деле говорит только о простуде? О чем это она? От рассветной дымки и высокой температуры все было как в тумане, и я перестала различать границу между сном и явью. Слова Урара западали глубоко в сердце, и я просто рассеянно смотрела на ее челку, колыхавшуюся от нежного ветерка.
— Значит, до завтра, — улыбнулась Урара, снаружи медленно закрыла окно и легкой танцующей походкой вышла за ворота.
Я смотрела ей вслед, как во сне. В конце моей мучительной ночи она пришла ко мне. Хотелось сказать ей: мне приятно, как в сказке, — ты пришла ко мне сквозь призрачную голубую дымку утра. Мне даже казалось, что когда я проснусь, всё будет чуть-чуть лучше. Так я заснула.
Проснувшись, я поняла, что по крайней мере самочувствие стало немного улучшаться. Я так хорошо выспалась, что не заметила, как наступил вечер. Я встала, приняла душ, переоделась и стала сушить волосы феном. Температура упала, и, несмотря на слабость, я чувствовала себя здоровой.
Приходила ли Урара на самом деле? — думала я, суша волосы потоками горячего вохдуха. Это мог быть только сон. А то, что она мне сказала, — на самом деле было о простуде? Ее слова звучали, как во сне.
На моем лице, отражавшемся в зеркале, лежали глубокие тени, и я предчувствовала еще одну по-настоящему мучительную ночь. Я так устала, что мне даже не хотелось об этом думать. Действительно устала. Но всё равно хотелось хоть ползком выбраться из этого состояния.
Например, сейчас мне немного легче дышится, чем вчера. Но утомительно думать о том, что несомненно опять придет ночь одиночества, когда невозможно дышать. Если это повторение и есть жизнь, то просто дрожь берет. Однако бывает реальный миг, когда вдруг становится легче дышать. От этого сердце мое учащенно забилось.
Такие размышления помогали хотя бы немного улыбнуться. Температура резко упала, и мысли в голове шатались, как пьяные. Тут послышался стук в дверь. Я подумала, что это мама, и сказала: Да-да. Но дверь открылась, и вошел Хиираги. Я испугалась. На самом деле испугалась.
— Твоя мама сказала, что звала тебя несколько раз, но ты не откликаешься, — сказал Хиираги.
— Мне из-за фена не слышно, — ответила я. Только что вымытые волосы растрепались, и я смутилась. Но Хиираги произнес как ни в чем ни бывало:
— Я позвонил тебе, и твоя мама сказала, что ты сильно простудилась, что у тебя «жар мудрости». Вот я и пришел тебя проведать.
Когда он это сказал, я вспомнила, как они часто приходили ко мне вместе с Хитоси. В выходные, по дороге с бейсбольного матча. Поэтому, как обычно, он достал подушку для сиденья и плюхнулся на нее. А я это забыла.
— Вот тебе гостинец. — Хиираги улыбнулся, показывая большой бумажный пакет. Он был такой заботливый, что мне стало неловко от того, что я уже поправилась, и пришлось изображать кашель. — Здесь твой любимый сэндвич с куриным филе из «Кентакки-фрай» и шербет. А еще кола. Я для себя тоже взял, давай съедим вместе.
Мне не хотелось так думать, но он обращался со мной, как с хрустальной вазой. Наверное, мать ему что-нибудь сказала, — думала я, и мне было стыдно. Но, с другой стороны, я не настолько здорова, чтобы сказать: Да, что ты говоришь, со мной всё в порядке!
В светлой, хорошо нагретой комнате мы сидели на полу и невозмутимо поглощали еду. Оказывается, я ужасно проголодалась. По-моему, я всегда показываю Хиираги хороший аппетит. И мне кажется, что это неплохо.
— Сацуки.
— Да?
Пока я рассеянно думала обо всем этом, Хиираги окликнул меня, и я, встрепенувшись, посмотрела на него.
— Нельзя так мучить себя — ты всё худеешь, а теперь еще и температура поднялась. Если тебе нечего делать, зови меня. Сходим куда-нибудь. Как ни встретишь тебя, ты всё худее и худее, а на людях делаешь вид, что ничего не происходит, только попусту энергию тратишь. Вы с Хитоси были по-настоящему очень близки, тебе же до смерти грустно. Разве не так?
Он выпалил это на одном дыхании. Я растерялась. Он впервые направил на меня свою детскую чуткость. Я считала, что ему нравится быть холоднее меня, и поэтому слова его оказались настолько неожиданны, что ранили прямо в сердце. Мне стало ясно, что на самом деле чувствовал Хитоси, когда смеялся, вспоминая, как Хиираги становится совсем ребенком, если дело касается домашних.
— Конечно, я сам еще молодой и готов разрыдаться, когда не ношу форму, и не могу служить опорой. Но в трудные моменты люди — друг другу братья, правда же? Я тебя так люблю, что могу с тобой хоть вместе под одним одеялом спать.
Он говорил это искренне, и, похоже, не имел в виду ничего дурного. Я подумала: «Вот чудной» — и рассмеялась, не в силах сдержаться.
— Хорошо. Я поняла. Спасибо тебе. На самом деле, спасибо.
После того, как Хиираги ушел, я опять уснула. Может, из-за лекарств от простуды я впервые за долгое время спала спокойным, глубоким сном, без всяких кошмаров. Святой сон, полный радостных предчувствий, как в детстве в рождественскую ночь. Когда я проснусь, то пойду, чтобы что-то увидеть, на берег реки, где будет ждать Урара.
Перед рассветом.
Мой организм еще не вошел в привычный ритм, но я оделась и вышла на пробежку.
Тень как будто замерзшей луны казалась приклеенной к рассветному небу. Звук моих бегущих шагов раздавался в тихой лазури и исчезал — улицы проглатывали его.
На мосту стояла Урара. Я подбежала к ней. Она держала руки в карманах, пол-лица было закутано шарфом, она улыбнулась яркими глазами и сказала:
— Доброе утро.
Несколько белых звезд, исчезая, мерцали в серовато-голубом небе.
Так красиво — просто мурашки бежали по телу. Река шумела, воздух был прозрачен и чист.
— Всё такое голубое, что, кажется, даже тело растворяется в голубом свете, — сказала Урара, рассматривая ладонь на просвет.
Бледно виднелись силуэты деревьев, шелестящих на ветру. Медленно двигались облака. Луна светилась в полумраке.
— Пора. — В голосе Урара почувствовался металл. — Ты готова? Сейчас и это измерение, и пространство, и время будут немного искажаться, смещаться. Может быть, мы не будем видеть друг друга, хотя и стоим рядом, может быть, увидим совсем разные вещи… Там, за рекой. Ничего не говори, не переходи мост. Поняла?
— О-кей, — кивнула я.
И наступила тишина. Только река рокотала. Стоя рядом, мы с Урара вглядывались в противоположный берег. Сердце бешено колотилось, ноги дрожали. Постепенно приближался рассвет. Небо светлело, щебетали птицы.
Мне послышался слабый звук. Встрепенувшись, я посмотрела в сторону Урара, ее не было. Река, я и небо, и, терявшийся в шуме ветра и реки хорошо знакомый, родной звук.
Колокольчик. Вне всякого сомнения — то был звон колокольчика Хитоси. Динь-динь — тихо звенел колокольчик в этом пространстве, где никого не было.
1 2 3 4 5