ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 




Сергей Петров
Абсолютное программирование

Сергей Петров
Абсолютное программирование

Глава 1.
Мой друг Виталий

Гроза наваливалась на Москву с юго-запада. Угоревший в духоте пятничного вечера город без боя сдавал одну линию обороны за другой. На Кутузовском маявшиеся в мертвой пробке разночинные дачники, перегибаясь через рули ржавых «копеек» и кондиционированных иномарок, беспокойно разглядывали сквозь лобовые стекла, как пожирается пыльное московское небо клубящимся хаосом правого грозового фланга. А на левом фланге, над Бутово и Чертаново, хляби небесные уже несли возмездие погрязшему в суете долгой рабочей недели городу. Там, между типовыми курятниками спальных районов, плясал божественный огонь, и грохот разбивающейся о глину и асфальт воды глушил метания небесных колесниц.
То же, что готовилось к броску из-за Университета, вряд ли было просто грозой. Здание, в обычные дни плоско и призрачно висевшее над городом, сейчас превратилось в никчемную блеклую открытку на фоне восставшей тьмы. Тьма ворочалась и беззвучно подрагивала отблесками молний. Видимо, приказ к наступлению запаздывал, и только благодаря этому замерший в ужасном предчувствии город все еще оставался жив.
Крыша оказалась прекрасным местом для созерцания вселенской катастрофы. Затянутые петлей реки Хамовники, посреди которых архитектурное излишество сталинских времен позволило нам обустроить уют нашего офиса, похоже, стали главной целью предпринятой на город атаки. Мы с Виталием сидели в ротонде над провалами тесных двориков и наслаждались ощущениями восторга и тревоги, вызванными игрой природы. Ощущения обострялись принятыми по случаю пятилетия Крыши напитками.
Набрякшие тысячами тонн воды фланги грозовой армии быстро обтекали нас с двух сторон. Тьма над Университетом взбиралась все выше и выше в стратосферу. Округу залил палевый тревожный свет. Ватная тишина глотала последние жалобные стоны задыхающихся улиц.
Виталий разлил остатки арманьяка по стаканам. Хрустальный сосуд извращенной формы, стоивший вместе с бывшим содержимым небольшое состояние, он отправил под стол, как обыкновенную пивную бутылку…
…Что касается меня, то в своей жизни я пивал разные напитки, вызывавшие разные эффекты, и относился к ним, соответственно, тоже по-разному. Ну, про студенческие годы вспоминать не будем – моя Бауманка, думаю, в этом отношении ничем не отличалась от вашего МХТИ. Научила всему, что должно пригодиться в жизни, за то и спасибо. Трудовую же деятельность начал в НИИ радиоприборостроения со знаменитой «клюковки», на которой выросло не одно поколение эмэнэсов. И тогда она, «клюковка», была хороша и любима, потому что готовили ее наши лабораторские девчонки своими золотыми ручками всего из двух натуральных ингредиентов. За одним туристка и альпинистка Светка каждый год ближе к осени почти официально командировалась на Валдай. Второй ингредиент мы с Семенычем регулярно – ежемесячно – получали в соседнем корпусе для наших двух СМ-ок, которые, как показали эксперименты, ломались одинаково часто – трать на них спирт или не трать.
Потом пролетела беспросветная эпоха перестройки-ускорения, политая «роялем», амаретто и двойным, а позже еще и подмигивающим «распутиным» из кооперативных киосков. Наши с Семенычем походы в соседний корпус постепенно стали бессмысленными, а затем и вовсе прекратились. СМ-ки, кстати, работали по-прежнему, только никому уже не требовались, – вхолостую молотили с утра до вечера.
Как-то, при очередном «распутине», я с грустью обнаружил, что опьянение стало качественно иным. Вместо разлива приятного тепла по конечностям и ощущения всеобщего братства и любви, пришла странная тупая ясность мысли. С помощью этого вновь обретенного ментального инструмента я научился отлавливать в пульсирующем пьяном гуле тайные движения чувств и разумов своих собутыльников, прозревать грядущее и без усилий, прямо из лептонного поля, черпать гениальные идеи человеческого и внечеловеческого знания. Тупость же и грусть состояли в том обидном обстоятельстве, что с этой ясностью мысли я так и остался наедине, потому что одновременно с ее приходом напрочь отказывал язык, а назавтра так же надежно отказывала память. Причины произошедшей перемены я не знаю. Может, кооператоры стали гнать «распутин» не из опилок, а из каменного угля. Может, тепло исчезло вместе с лабораторскими девчонками, которые поразбежались по образовавшимся к тому времени более хлебным местам. А может, это так приходит мужская зрелость, которую некоторые почему-то называют первой стадией алкоголизма…
– Ну, Илюха, давай, что ли, за нас с тобой, классных мужиков, которые захотели – и смогли, – поднатужившись, выдал Виталя неизвестно какую по счету вариацию тоста, звучавшего весь вечер.
– Да, мы молодцы! – не стал оригинальничать и я.
Мы звякнули стаканами. Виталий выпил. Я сымитировал глоток и, пока Виталий жмурился, чмокал и крякал, аккуратно вылил драгоценную жидкость между мраморными балясинами. Хотя можно бы этого и не делать – перебор налицо, и еще один глоток ничего не изменит…
… И вот, несмотря на то, что в последующем качество употребляемых мной напитков стало медленно, но неуклонно повышаться, удовольствия от пьянок я больше не испытывал. После первой дозы неважно чего – сначала американской «смирновки», потом джина, потом мартини, потом кристалловской, потом нашей «смирновки», потом виски, ну а теперь вот и до литературного арманьяка дело дошло, – я впадаю в мрачную одинокую тупую ясность мысли, и пребываю в этом состоянии до конца мероприятия. Откровенно говоря, я не совсем уверен, что со стороны выгляжу при этом именно так отстраненно – мудро – по-доброму, как ощущаю себя изнутри, – есть, знаете ли, некоторые сомнения. Но ни укрепить, ни рассеять их не могу, так как сам ничего на следующий день не помню, а народ спросить неудобно.
Виталя прошел со мной весь этот славный путь рука об руку, с эквивалентной дозой «клюковки», «рояля» и прочего. Он кончил ту же Бауманку на год раньше, и я застал его уже хорошо обосновавшимся в нашей лаборатории, да что там – во всем НИИ, – своим в доску парнем и надеждой дряхлеющих руководителей.
Я бы не назвал нашу дружбу дружбой. Да и не бывает ее в жизни, настоящей дружбы. Хороший термин – «симбиоз». Благодаря Витале через полмесяца я, стеснительный студик, стал таким же своим в доску и в курилке, и в приемной директора. Виталя же организовал для нашей лаборатории первые во всем НИИ «писишки» – хотя нет, первая стояла, конечно, в приемной, а иначе чего бы мне там делать. Уж не знаю, какие рычаги могут быть в руках простого ведущего конструктора, но, манипулируя ими, Виталий умудрялся во все времена обеспечить меня самой лучшей техникой, правыми и левыми заказами, и, самое главное, своевременной их оплатой. Мне оставалось только пользоваться всеми этими благами в свое удовольствие…
– Илюх, з-завтра у нас ч-чего? Ик…
– Завтра у вас суббота. А если ты имеешь в виду ту заначку, что у тебя в сейфе, то я больше не могу. Слушай, я сам пьян, но такого пьянющего идиота, как ты, я еще в жизни не видал. Но ты классный мужик.
– Спасибо, Илюх, и ты тоже классный. Но ведь пять же лет! Вспомни, как мы начинали! Ик… Давай за нас по последней, а? На ключи, сгоняй до сейфа…
…Ну, конечно, как и лишайник от водоросли, Виталя от нашей дружбы свое получал. Никто никогда не видел виталину задницу торчащей из недр СМ-ки, но его кандидатская оказалась обсчитана так, что на ученом совете даже сорвала жиденькие аплодисменты. Да он, честно говоря, и не смог бы ничего обсчитать, потому что, во-первых, программер он никакой, а во-вторых, он эту диссертацию не то что просчитать, даже прочитать толком не смог. Я, конечно, не ребенок, и отлично понимаю, что когда он сейчас сует какому-нибудь клиенту свою визитку с буквочками «к т.н.», это выглядит чуть-чуть солиднее, чем мое: «Запишите телефончик, пожалуйста». Ну так я с клиентами почти и не контачу – это его дело.
Однако в итоге-то наш симбиоз нам обоим оказался одинаково выгоден. И когда с НИИ расплевались, Виталя меня в ту «пирамиду» за собой потащил. Не МММ, конечно, но первые хорошие деньги и у меня, и у него именно тогда появились. И из «пирамиды» вовремя Виталя меня вынул. Босса тогда спустя неделю на пороге собственной квартиры шлепнули, один зам в бега подался, а вторая сидит до сих пор, благо сексуальную ориентацию ей в колонии менять не надо. А мы немного отлежались на дне, да на личные сбережения Крышу и основали. Так в связке и идем – Виталя деловую часть работы на себя взял, вплоть до мытья в бане с крышей нашей Крыши, а я за науку отвечаю. Сейчас вот арманьяк попили под аккомпанемент грозы, а потом по домам отправимся – он в свой пентхаус или на дачишку, по Рублево-Успенке непритязательно расположенную, да и я в свою элитную безразмерную с зимним садом…
…Ахнуло без предупреждения, и так, что на столике подпрыгнули стаканы. Вспышки не было, только удар грома. Пока я предавался воспоминаниям, тьма перевалила-таки через Университет, и не спеша стекла в город. Палевый свет погас. Но дождь все еще был далек – здание Университета по-прежнему четко рисовалось на фоне живого мрака. После первого громового удара тишина стала еще глуше.
И в этой тишине расхохотался Виталий. Разобрало его сразу и здорово. Он крючился на шатком пластмассовом стуле, хватался за животик, повизгивал и постанывал, вытирал слезы, отдувался, но остановиться никак не мог. Казалось, при ударе грома у него внутри от испуга сгорел какой-то ослабленный алкоголем предохранитель, и наружу, приняв форму истерического смеха, вырвались давно подавлявшиеся эмоции. Что это за эмоции – страх ли, радость ли – не знаю, но то, что они копились в нем, я чувствовал и раньше. Сейчас, в состоянии приличного подпития, я, конечно, не собирался заниматься с Виталием психоанализом. И даже наоборот, мало-помалу подключился к веселью. Через какое-то время мы уже ржали в полный голос, поочередно не давая друг другу успокоиться. Хорошей декорацией к этой безумной сцене могли бы послужить беснующиеся вокруг стихии, но тут как раз природа смолкла совсем и окончательно. То ли не хотела мешать нашему веселью, то ли приближался ветер-предвестник. И среди ее молчания, в отделанной новым мрамором ротонде на вершине сталинской восьмиэтажки посреди Хамовников, две фигуры в дорогих офисных костюмах ползали на четвереньках, бессильно обнимали подпирающие круглую крышу столбы, хлопали друг друга ладонями по спинам и выделывали еще много чего, говорящего о жизнерадостном характере и спокойной совести.
Кончилось все тем, что Виталя разом оборвал смех, перевесился через балюстраду, и его вывернуло прямо на свеже-зеленую кровлю, отремонтированную не так давно за наш счет в обмен на право прирезать ротонду к территории офиса. Потом он пьяным движением развязал свой дорогущий галстук, аккуратно вытер им рот, и выкинул галстук в провал двора. Тут-то я окончательно убедился, что Виталя здорово перебрал, и ему тоже хватит. В трезвом виде он славился патологической чистоплотностью. Я прекрасно помню взбучку, которую он устроил нашим курильщикам, когда те однажды повадились соревноваться, чей бычок улетит дальше.
Виталя еще раз заглянул за балюстраду, удовлетворенно изучил недавнее содержимое своего желудка, и произнес:
– Фигня, щас дождем смоет.
И сразу налетел ветер. Вернее, сначала стал слышен нарастающий гул, как будто где-то рванул ядерный боеприпас, и в нашу сторону, круша все на своем пути, мчится фронт ударной волны. Стало видно, как из соседних дворов, все ближе и ближе, фонтанами вырываются сорванные с деревьев листья, пыль и накопившийся за лето летучий мусор. Когда ветер пришел в наш двор, он, наверное, подхватил и виталин галстук. Но нам оказалось уже не до созерцания его полета. Наперегонки с пластмассовой пляжной меблировкой, еле успев подхватить падающие стаканы, среди рева и свиста мы скатились по мраморной лесенке к двери в приемную. Едва я пропихнул Виталия внутрь и задвинул дверь за своей спиной, как на город рухнул ливень.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

загрузка...