ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Маленькая, в белой от частой стирки гимнастерке, в больших сапогах. Совсем еще девочка. Ей бы в читальном зале над книжкой сидеть, а она — на фронте. Нелегко, поди, ей тут, а у меня и хорошего слова для нее не нашлось. И в самом деле, разве я не «бука»? С первого взгляда точно охарактеризовала меня. Недовольный собой, снова забираюсь в свой самолет.
Глава пятая
Неудача
День начался с того, что меня вызвали к командиру полка.
— Вот что, Гареев, — сразу же приступил он к делу. — Ставлю задачу — учись фотографировать результаты бомбежки и штурмовки. Мы тут подумали, ты подойдешь. Хорошо летаешь, спокоен.
Окинув меня быстрым критическим взглядом, он подчеркнул последнее слово, повторив его дважды, и продолжал:
— Устанавливай на самолете фотоаппарат и учись. Задача ясна?
— Так точно, ясна!
— Даю в твое распоряжение техника Легонькова. Он в этом вопросе специалист. Постарайтесь управиться побыстрее.
Техник Легоньков действительно был мастер на все руки. Получив задание, он что-то недолго прикидывал в уме, потом решительно полез в самолет и принялся там стучать.
— Ты что там гремишь? — спросил я..
— Дыру пробиваю!
— Дыру мне фашист и без твоей помощи пробьет. Ты лучше постарайся залатать старые.
— Старые залатаем, это верно. А эту дыру все-таки пробьем. Иначе не установишь фотоаппарат.
— Ну, ладно, давай. Только не угробь машину, — вон как гремишь!
Закрепив аппарат, Легоньков провел провода, укрепил на ручке управления кнопку и, довольный своим изобретением, доложил:
— Принимайте работу. Сделал на совесть. Просто и надежно, — улыбнулся техник. — Можете испытать.
— А вот сейчас и испытаю.
Я тут же запустил мотор и поднялся в воздух. Снял свой аэродром и снимки отнес командиру полка. Он остался доволен.
— С какой высоты снимали?
— С восьмисот.
— Так делай и дальше!
Фотографирование обернулось для меня большими бедами. Но я в то время об этом не мог знать.
Через несколько дней капитан Буданов повел группу штурмовиков на подавление артиллерийских батарей противника. Мне командир полка поставил дополнительную задачу — фотографирование.
— Да, только чтобы снимки были отличными. Понял?
— Понял!
— А когда начнешь фотографировать? Я молчал. Это дело мне было в новинку.
— Отбомбишься вместе со всеми, — разъяснил командир полка. — Группа уйдет, тогда и действуй. Ясно?
— Так точно, ясно.
— Ну, коли ясно, тогда выполняй задание…
На небе — ни облачка. Ярко светит летнее солнце. Товарищи, весело переговариваясь, идут к самолетам, а мне почему-то невесело.
Сказать «действуй» — просто, а вот попробуй выполни задание! Я представил, как после штурмовки группа улетит на свой аэродром, а я останусь один. На меня обрушится море огня. Могут появиться и истребители. А ты, несмотря ни на что, не меняя курса, на одной и той же высоте, на одной и той же скорости фотографируй. Мишень — лучше не придумаешь!
А задачу выполнять нужно. Я настраиваю себя на полет.
Ревут моторы. Машины одна за другой взмывают в воздух. С соседнего аэродрома поднимаются прикрывающие нас истребители.
Летим к линии фронта.
Вижу: капитан Буданов качает крыльями. Это значит — приближаемся к району цели. Теперь ухо держи востро! Сейчас начнется!
И точно, буквально через несколько секунд штурмовик командира устремился к земле. За ним пошли в пике и другие самолеты. Один заход, второй, третий!..
Отштурмовав, группа уходит домой.
Я остаюсь.
Набираю нужную высоту и иду строго горизонтально, не меняя скорости и направления. И сразу, как того и ожидал, по мне открывают огонь крупнокалиберные зенитные орудия врага. «Букеты» разрывов «расцветают» то справа, то слева. Я их хорошо вижу. О них предупреждает меня и мой стрелок Кирьянов. В голосе его тревога, нетерпение, но разве сейчас время объяснять, что я лишен маневра и лечу точно привязанный к канату? Вернемся живыми на аэродром, там и расскажу.
А Кирьянов опять;
— Товарищ командир, разрывы слева! Разрывы слева!
Я продолжаю лететь в избранном мною направлении.
Зенитки противника бьют непрерывно. Но я лечу, и нервы мои не сдали!
Разрывы вокруг самолета клубятся все кучней и кучней. И Кирьянов, сам того не замечая, опять кричит:
— Разрывы слева!.. Разрывы справа!.. Разрывы сзади!.. Чудак Александр, ведь я прекрасно все вижу. Но что поделаешь — приказ есть приказ. Снимки должны быть отличными, их никто не сделает за нас.
Нервы напряжены до предела, но я по-прежнему не меняю курса. Еще немного — и можно выключить фотоаппарат. Тогда у меня руки станут менее занятыми — не собьют.
Еще немного, совсем немного! И вдруг слышу взволнованый голос Саши:
— Товарищ командир, подходят два истребителя. Вы меня поняли? Подходят два «худых»!
— Вижу, Сашок, вижу. Держись, дружище!
Я дотягиваю последние метры, выключаю фотоаппарат и, маневрируя, иду к линии фронта. Поздно! Кирьянов докладывает:
— Разворачиваются, заходят в хвост…
Голос стрелка спокоен и тверд: теперь и он, наконец, вступает в бой. А в бою Саша Кирьянов всегда такой.
Слышу грохот пулемета Кирьянова. Отгонит или не отгонит? А до аэродрома еще далеко!
Пули бьют по правому крылу. Кошу глаза вправо — плоскость пробита. Бросаю самолет из стороны в сторону, ухожу из-под прицельного огня.
— Заходят слева, заходят слева! — докладывает Кирьянов. Начинаю маневрировать, но очередь с «мессершмитта» все же достает меня. Теперь дыра и в левой плоскости. Самолет становится тяжелее, но идет еще хорошо. Только бы перетянуть через линию фронта! Бросаю самолет вниз: нужно прикрыть «живот». Если «мессершмитты» подберутся к самолету снизу, нам придется туго. Кирьянов внизу их не достанет, и они собьют нас в два счета. Пусть лучшеатакуют сверху.
Пулемет Кирьянова тарахтит на пределе. «Молодец, Саша, — думаю я. — Отобьет. Сейчас это сделать ему удобнее всего».
И вдруг пулеметная дробь обрывается.
Я кричу;
— Саша, Саша! Ты жив?
Кирьянов молчит.
«Неужели убит?» — мелькает мысль, и в ту же секунду приборная доска на моем самолете разлетается вдребезги. Чувствую, что немного задело и меня. Но это пустяки. Ведь до переднего края мы все-таки дотянули. Теперь задача — перелететь его. Но как это сделать?
Мотор дает перебои. Вот он замолкает совсем. И сразу наступает непривычная после шума моторов тишина.
Нет и фашистских истребителей. Почему они отступили, почему не добивают?..
Позже выяснилось, что нас спас густой дымовой след, который тянулся за моим подбитым самолетом. Оказывается, осколок вражеского снаряда пробил масляный радиатор, и масло стало вылетать, образуя в воздухе длинную дымообразную полосу. Фашисты решили, что мы горим и повернули на свой аэродром. Обычно они всегда добивали обреченные на падение самолеты, расстреливали выбросившихся с парашютами летчиков, но сейчас почему-то изменили своим звериным правилам.
Теперь можно было думать о посадке.
Скорость падала с каждой секундой. Машина почти не подчинялась, и я выжимал из нее все, что только мог.
Передний край наших войск остается позади. Земля все ближе и ближе. Кругом воронки, окопы, ямы. Тут пешком шею свернешь, не то что на самолете! И вдруг — удар, треск, скрежет. Самолет окутывает туча пыли…
Очнувшись, окликаю своего стрелка. Из кабины Кирьянова доносится слабый стон: жив! Надо помочь. Напрягаю силы, спешу к кабине Кирьянова.
К счастью, рана оказалась нетяжелой. Я помог товарищу выбраться из кабины и бросился к фотоаппарату. Его нужно снять обязательно, ведь там пленка, командир полка ждет снимки.
С трудом снял аппарат, и в это время самолет окружили наши пехотинцы. Слышу недовольные голоса:
— Нашли куда сесть! Сейчас из-за вас фрицы устроят нам такую баню — кутенком взвоешь. Лучшего места не нашли!
Такой прием меня сначала озадачил, а потом и рассердил. Что ж это получается? Мы еле-еле добрались до своих, а тут такая «встреча»?
— Вы что, не видите? — крикнул я бойцам, стоя на изрешеченной плоскости самолета. — Нас подбили, едва через передний край перетянули. Помогли бы лучше стрелку, чем за свою шкуру трястись.
Бойцы были грязные, усталые, измученные долгими жестокими боями. Они, наверное, обрадовались наступившему на их участке затишью, а тут появились мы. По опыту они знали, что по району приземления самолета фашисты откроют ураганный минометный огонь.
Пока я расспрашивал рыжеватого сержанта о местонахождении штаба батальона, солдаты замаскировали самолет и увели Кирьянова на перевязку.
Едва мы ушли от самолета, гитлеровцы действительно открыли стрельбу из минометов, но значительно правее.
— Затопил фашист баню, — покачал головой провожавший меня рыжеватый сержант. — Сейчас начнет парить.
Вскоре передний край заволокло дымом. Минометы врага били наугад, рассчитывая уничтожить приземлившийся самолет, но его надежно скрывали кусты и маскировка. Убедившись, что моему штурмовику ничего не грозит, я спустился в неглубокую балочку, в которой был устроен блиндаж.
— Тут и штаб наш. Комбат в штабе, — сказал сержант и неловко протянул мне большую горячую руку.
— Прощай, летчик. Не падай больше. А на мою пехоту не обижайся; каждый день под огнем, устали…
В блиндаже при тусклом свете коптилки я увидел молодого капитана. Докладываю;
— Младший лейтенант Гареев. Подбит в воздухе вражескими истребителями. Сел на «живот» в расположении вашего батальона.
Доложил и ничего не пойму: почему улыбается капитан во весь рот. Что тут смешного?
— Ты откуда будешь? — спрашивает он меня.
— Из семьдесят шестого гвардейского штурмового авиационного полка!
Я докладываю четко, ясно, а он опять улыбается.
— Я, — говорит, — не о том. Родом откуда?
— Из Башкирии.
— Я так и подумал! Здравствуй, земляк. Очень рад встрече.
Такой разговор обрадовал меня. Мы сели за стол, разговорились. Узнав, что я в последнее время жил и учился в Уфе, комбат совсем повеселел, — он был коренной уфимец.
На столе появилась нехитрая фронтовая закуска, кружки. Выпив за скорую встречу в Уфе, мы распростились: нам с Сашей нужно было добираться до своего аэродрома.
…В Уфе мы, однако, с комбатом не встретились. Ведь путь на родину лежал через Победу, а она требовала времени и жертв.
До станции Должанской добирались мы на попутной полуторке. Кирьянов чувствовал себя неплохо. Друзья-пехотинцы угостили его на дорогу «махонькой» солдатской, и теперь он спокойно дремал, привалившись к моему плечу белой от бинтов головой.
«Жалко самолет, жалко Сашу, — думал я, — но ничего, все обошлось: самолет привезут на аэродром и починят, а за это время поправится и мой стрелок. Мы еще полетаем, мы еще побомбим…»
А в полку — второй раз уже — меня «похоронили». Позже я узнал, как это было. Но это грустное событие как-то сблизило меня с Галей, о которой я, сам того не замечая, стал думать все чаще и чаще. Моя судьба, видно, ей тоже была не безразлична. Как только группа самолетов, с которой я улетал штурмовать артиллерийские батареи врага, вернулась на аэродром, Галя стала расспрашивать летчиков обо мне. Они ничего определенного не могли сказать.
— Мы улетели, а он остался, — хмуро ответил Буданов. — Вернется.
— Муса теперь не только штурмовик, но и фотограф, — пошутил Боря Заворызгин. — Видели бы вы, как ему сейчас фрицы позируют!
Время шло. По всем расчетам у меня уже кончилось горючее, и товарищи забеспокоились.
— Как бы нашего Мусу фрицы нынче не «сфотографировали», — мрачно пошутил Заворызгин. — Сказать просто: фотографируй.
Пошли к командиру полка. Тот обзвонил все ближайшие аэродромы дивизии в надежде, что мы сели у соседей, но никто о нас ничего не знал. Только с одного аэродролла кто-то сообщил:
— Сбили фашисты одного. Говорят сгорел. Может, это и есть ваш Гареев…-Так и решили; пал смертью героя.
А мы живы. Уже ночь. Станция Должанская погружена во мрак, все окна домов затемнены; фронт близко.
Тихо и темно и на аэродроме. В штабе полка слышен лишь хриплый голос дежурного: он говорит с кем-то по телефону. Может, все еще разыскивают нас?..
Шум мотора и отчаянный визг тормозов старой полуторки нарушают эту недолгую и непрочную тишину.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

загрузка...