ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Маша Швецова -


«Топильская Е. Охота на вампиров»: Нева, ОЛМА-ПРЕСС; СПб; 2003
ISBN 5-7654-3192-5
Аннотация
Следовательницу Машу Швецову всегда увлекало расследование загадочных преступлений, но новое дело побило все рекорды по головоломкам. Обнаружено несколько тел, погибших от сильной потери крови, со следами укусов на шее. Некоторое время спустя в одной из канав рабочими был найден труп мужчины с осиновым колом в сердце. Пока велся розыск «убийцы Дракулы», из морга стали бесследно исчезать мертвецы… Впору даже самому заядлому атеисту поверить, что дело нечисто, и обложиться книгами по каббале, но Маша Швецова решает вступить в противоборство с силами зла. Кто возьмет верх в этой схватке?
Елена ТОПИЛЬСКАЯ
ОХОТА НА ВАМПИРОВ
* * *
Когда я была маленькой, по утрам меня будили шорохи дворницкой метлы; летом дворники подметали пыль, осенью смахивали в кучи облетевшие листья, а зимой скребли лопатами снег. И в школу я шла по чистым тротуарам…
Как все изменилось с тех пор! Из дома можно выйти, только перепрыгнув огромную лужу за порогом, остатки золотой осени разъезжаются под ногами, и я пару раз чуть не упала, поскользнувшись на прелых листьях. Окурки и пустые банки из-под пива валяются во дворе, как на дне гигантской урны, чуть ли не с прошлой зимы, и для полноты ощущений мне не хватало только упасть вниз головой в канаву, вырытую для ремонта канализационных труб. В канаве вяло копошились два молодца в ватниках, в голос обсуждая окружающую действительность, и я, заглядевшись на них, ступила свежепочищенным сапогом в мазутное пятно (надеюсь, что в мазутное, а не хуже).
На черной коже сапога черный мазут в глаза не бросался; и только войдя в метро, я почувствовала, как мерзко несет от моих сапог, да еще и обнаружила, что оставляю на мраморном полу вестибюля станции черные следы, и на меня оглядываются другие пассажиры. Настроение на весь день было испорчено; но не на шефа же было мне кричать, поэтому первым пострадал друг и коллега Горчаков — именно на него я спустила собак, только войдя в прокуратуру. Завидев меня в окно, Лешка опрометчиво вышел из кабинета и прохаживался по абсолютно пустому коридору, по всей видимости, ожидая приглашения на чай. Вместо приглашения я рявкнула ему что-то оскорбительное, но Горчаков только глазами моргал, понимая, что возражать мне — дело дохлое, лучше постараться расслабиться, а удовольствие получить потом, когда я начну раскаиваться в содеянном.
Он еще имел наглость ноздрями дернуть, принюхавшись ко мне; по лицу было видно, что он пытается определить, какая часть моего тела так смердит, и это моего настроения не улучшило.
— Ну что ты встал посреди дороги! Дай пройти, — я невежливо отпихнула Горчакова, и он крутанулся вслед за мной. Я гордо прошла мимо него по коридору шириной с проезжую часть; на самом деле Лешка не помешал бы мне, даже если бы я ехала на тракторе.
— Что это? — он пошел за мной, как на веревочке.
— Не видишь — в мазут вляпалась, — сварливо заявила я, сунув свой сапог ему под самый нос. Горчаков терпеливо поморщился.
— Ты думаешь, это мазут? — задумчиво спросил он, склонившись к моей ноге.
— А ты думаешь, это клубничный сироп? — я снова дернула ногой, и Горчаков инстинктивно замер.
— Я думал, ты с происшествия. И что это — кровь. Только почему так шмонит?
— А что, я сегодня дежурю? — я задумалась. Горчаков смиренно ждал, покачивая головой из стороны в сторону. Очень кстати из канцелярии вышла Зоя и прояснила ситуацию, подтвердив, что я действительно сегодня дежурю. Только этого мне не хватало. Воспользовавшись паузой, Горчаков проворно заперся у себя в кабинете и затаился, не отзываясь на деликатный стук моей запачканной в мазуте ноги. Ну и пожалуйста. Я ушла к себе, сбросила вонючие сапоги, заперлась изнутри и достала из сейфа дело на сроке. Вчера я сгоряча дала прокурору честное слово, что сдам обвинительное не через неделю после истечения срока по делу, как обычно, а день в день. Время “икс” наступало завтра.
За компьютер я села, ненавидя себя, дело, прокурора, рабочих. И стуча по клавишам, мрачно думала, что канава и рабочие тут, в общем-то, ни при чем. Подумаешь, сапоги; настроение у меня плохое из-за того, что с раннего утра вдрызг разругалась с ребенком. Накануне он до часу ночи играл в “Плейстейшен”, силком утащить его в кровать я не могла, меры убеждения исчерпала, орать на него ночью не решилась по причине тотальной слышимости в доме.
Поэтому, давясь справедливым негодованием, просто легла спать, а уж с утра отыгралась на Хрюндике. Беда была в том, что я-то, проснувшись утром, еще бурлила, а он уже забыл, из-за чего сыр-бор. И несказанно удивился, когда в неурочный час услышал мои претензии относительно бардака в комнате, несобранного ранца, незаполненного дневника (я даже дневник ухитрилась проверить, тратя драгоценные утренние мгновения), а также чавканья во время приема пищи, сутулой спины и грязных ушей, хотя последнее было неприкрытой напраслиной: в ванной ребенок теперь проводит гораздо больше времени, чем за уроками, вступивши в пору полового созревания.
В школу он ушел, надувшись на меня. Я его понимала: как бы там ни было, а орать и топать ногами — это не метод. Но когда я наталкивалась на его тупое подростковое упрямство, со мной творилось что-то необъяснимое; я помимо своей воли начинала орать и ругаться, отчетливо сознавая, что поступаю неправильно, а остановиться не могла. В общем, мы друг друга стоили.
За обвинительным я просидела до вечера, и никто меня не побеспокоил. Видимо, преступный мир тоже затаился в трепете. В шесть часов в мою дверь, по дороге домой, заскребся Горчаков.
— Машка, ты идешь? — поканючил он, но не дождавшись ответа, ушел без меня. Зато с Зоей.
Ну и пожалуйста. Я снова уткнулась в осточертевшие страницы дела. Но через полчаса в мою дверь заскребся уже прокурор, его тяжелые шаги по скрипящим половицам трудно не узнать.
— Мария Сергеевна, вы сегодня дежурите, — сообщил он через дверь, даже не спрашивая, на месте ли я. — И между прочим, у нас труп. Полчаса назад нашли рабочие в канаве.
— В канаве? — переспросила я, поворачивая ключ в замке. Шеф стоял под дверью со своим обычным невозмутимым видом. — Владимир Иваныч, а я-то тут при чем? С шести часов заступил дежурный по городу.
Шеф продолжал смотреть куда-то за мою спину, терпеливо пережидая протокольную часть. Мы оба знали назубок, какие реплики подавать, и он исправно, только без энтузиазма, участвовал в вялой перебранке на тему “а почему я?” — “а потому что надо думать не только о себе, но и о районе”. Мы оба также знали, чем перебранка кончится. Тем она и кончилась.
— Машина из РУВД уже вышла, — резюмировал прокурор, поворачиваясь ко мне спиной.
Как только он ушел, я осознала, что даже не поинтересовалась, что делал труп в канаве. Может, снова захоронение времен войны? Горчакову тут на днях повезло несказанно, стараниями нашего убойного отдела. Он тоже выехал на труп в канаве, вернее, на останки в виде горсточки костей и пробитого пулей черепа, — рабочие раскопали котлован глубиной около трех метров и нашли россыпь костей; так наш начальник убойного, Костя Мигулько прямо-таки костьми лег, извините за каламбур, чтобы доказать прокурору и своим начальникам из ГУВД, что это не вульгарный огнестрел с последующей расчлененкой и закапыванием трупа, а тяжелое наследие военного времени. Он два дня стоял над душой у экспертов, до тех пор, пока те не дали заключение, что череп пробит пулей калибра 7, 62 мм, скорее всего, из пистолета-пулемета Шапошникова, а сам скелет пролежал в земле не менее десяти лет; правда, не более пятидесяти, но это было написано мелким шрифтом.
И Мигулько с чистой совестью списал это убийство на Гитлера, невзирая на отсутствие достоверной информации об уличных боях в центре города. А Горчаков, радостно повизгивая, отказал в возбуждении уголовного дела, стараясь не думать о том, что калибр 7, 62 мм подходит и к пистолету ТТ, а не только к ППШ военных времен, а пятьдесят лет назад были как раз не сороковые, а пятидесятые.
Но две жертвы уличных боев подряд — это слишком; мне так не повезет. Настроение испортилось снова, я поставила себе еще один минус, за то, что не спросила у шефа, далеко ли канава. Шеф удалялся; поглядывая ему вслед через открытую дверь, я присела на корточки и взяла в руки пострадавший сапог.
Даже и не буду пытаться оттереть пятна, обувь придется выкидывать. Новые сапоги — это ползарплаты. И тут шеф обернулся и назвал адрес, из которого я поняла, что сапоги выкидывать рано. Канава имелась в виду та самая. Перед тем, как надеть сапоги, я попыталась рассмотреть мерзкие пятна, и в первый раз усомнилась в том, что все пятна — технического происхождения. Лешка был не так уж не прав, кое-какие следы похожи на кровь.
Осознав, что отыгрываться придется на экспертах, я оделась, откопала в залежах бумаг дежурную папку и спустилась вниз. Машина уже ждала, водитель был мне незнаком, а кидаться на незнакомого человека мне совесть не позволила. Может, хоть эксперты приедут свои, родные, на которых и оттянуться будет не грех…
Но и с экспертами мне не повезло. Криминалист, прибывший на место, выглядел таким забитым и затюканным, что отбил у меня всякую охоту к нему придираться; ну какой смысл цепляться к человеку, который не в состоянии тебе дать отпор? Выходя из машины, я нечаянно (правда, нечаянно) наступила ему на ногу, и он тут же извинился. Я почувствовала себя львицей, у которой вырвали добычу из пасти. Оставалась надежда на судебного медика, но и тут не подфартило. На краю канавы, куда машине — даже вездеходному милицейскому УАЗику — было не подъехать, балансировал средних лет мужичок в камуфляже. Рядом с ним стояла увесистая экспертная сумка, не оставлявшая сомнений в том, что это — дежурный судмедэксперт, но мне он знаком не был.
Дойдя до края твердой земли, я кашлянула и поздоровалась с экспертом:
— Добрый день. Я — следователь прокуратуры, Швецова Мария Сергеевна.
Эксперт повернулся ко мне. У него было простоватое, но приятное лицо.
— А-а… Мне Дима Сергиенко про вас говорил.
— Что именно? — напряглась я.
— Что вы очень милая женщина.
Я вгляделась в него, ища подвох. За моей спиной хмыкнул милицейский водитель.
— Как ваше имя-отчество?
— Георгий Георгиевич.
Эксперт говорил тихим голосом, растягивал слова и явно никуда не торопился. На меня он подействовал успокаивающе. Я начала искать положительные моменты в том, что происшествие случилось под окнами моего дома. Первый положительный момент заключался в том, что после осмотра я смогу зайти домой и поменять обувку. Но на этом положительные моменты почему-то закончились. Подул ветер, причем порыв его был ужасающим, меня чуть не сдуло в канаву.
Отойдя от машины, я осознала, что ветер пронизывает насквозь, что уже стемнело, и сквозь рваные клочья облаков просвечивает какая-то мутная луна. Где-то неподалеку выла собака, и я подивилась, как неуютно может быть в совсем не позднее, в общем-то, время, в центре большого города.
Окна моей квартиры уже светились; значит, Хрюндик дома, трескает чипсы, долбит “Плейстейшен” и радуется, что никто не капает ему на мозги. Я вздохнула и вернулась к месту происшествия.
— Ну что, начнем, наконец? — нервно осведомилась я у эксперта. Георгий Георгиевич затянулся в последний раз, выкинул в канаву окурок, попав аккурат на присыпанное землей тело, и потянулся к стоящей на отшибе экспертной сумке.
— Извлекать его? Или там будем осматривать? — кивнул он в сторону рва. Но свесившись туда с риском для жизни, тут же покачал головой.
— У меня-то есть бахилы, а вот вы — на каблучках. Утонете.
Вообще-то я начала тонуть, еще не попав в канаву. Днем прошел дождь со снегом, и не покрытая асфальтом земля превратилась в жидкую грязь даже на берегу. Не говоря уже о том, что писать протокол, стоя по колено в жиже тремя метрами ниже уровня культурного слоя, технически проблематично. Про мифические “костюмы следователя для выезда на место происшествия”, состоящие, если верить брошюрке “Организация работы следователя” 1964 года издания, из бахил, прорезиненного плаща с капюшоном, теплого свитера и прочих изысков, сейчас никто и не вспоминает.
1 2 3 4

загрузка...