ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— Совершенно бессмысленный вопрос. Что же еще, как не «Мулен Руж»?
Лицо Иветт выразило крайнее неудовольствие.
— «Мулен Руж»! — сказала она. — Я могу отвести вас туда, где вам покажут нечто, чего вы никогда еще не видели. — Она загадочно опустила накрашенные ресницы и добавила: — Поедем вдвоем, и вы посмотрите…
На секунду герцог позволил ей поверить, что принимает ее предложение, а затем сказал:
— Вы ведь не думаете, что я брошу своих друзей? Нет, мы поедем все вместе, вчетвером, в «Мулен Руж».
Иветт пожала плечами, но в ее глазах сверкнул гнев, а губы обидчиво поджались.
Когда Дюбушерон сказал ей, что она будет обедать с герцогом Уолстэнтоном, она была уверена, что к концу обеда станет его любовницей, и тогда весьма возможным станет оплатить кучу счетов, накопившихся у нее.
Об ее экстравагантности говорил весь Париж, но этим-то она и была привлекательна.
Каждая дама полусвета знала, что мужчины ценят только то, за что им приходится платить втридорога.
Бриллианты на шее и на запястьях — как раз часть тех истраченных денег, которые позволяли мужчине хвастаться в кругу друзей, что «Иветт Жуан стоила ему уйму денег».
Так уж повелось, что во времена Второй Империи парижские куртизанки считались самыми дорогими и самыми чувственными.
Наполеон Третий задал моду, истратив целое состояние на своих многочисленных любовниц; ее подхватил принц Наполеон, да и все остальные мужчины, приезжавшие в Париж в поисках развлечений.
За этим золотым веком последовала депрессия, которая только сейчас начала отступать, но Иветт знала, что, стоя во главе своей профессии, она, конечно же, стоила тех миллионов франков, что были потрачены на нее.
Она знала, что, приобретя покровительство герцога Уолстэнтона, обретет вместе с ним и престиж; ведь герцог был не просто богат, как сказал ей Филипп Дюбушерон, он был очень богат.
Ей и на мгновение не приходило в голову подозрение, что герцог может и не заинтересоваться ею. Она лишь считала, что излишней докукой будет эта тоскливая девица, которая должна поехать с ними, да и Дюбушерон должен знать свое место и не соваться туда, где его не ждут.
А глаза Уны сияли от восторга.
Ей всегда очень хотелось пойти в «Мулен Руж», хотя она и предполагала, что ее мать была бы просто шокирована.
В то же время она подумала, что, живи она с отцом на Монмартре, он бы, конечно, непременно взял бы ее в кабаре, которое олицетворяло Париж, бывший до сего дня для нее не больше, чем просто словом.
Уна и не чувствовала, что, пока она смотрела на герцога, Филипп Дюбушерон смотрел на нее. Он не совсем понимал, что за игру затеял герцог, но зато он хорошо знал, что «Мулен Руж» — неподходящее для Уны место.
И неудивительно, что он с таким нетерпением ожидал ее реакции.
Не хуже чем герцог, он знал, что мужчины высших сословий интересовались «Мулен Руж» потому, что это кабаре считалось самым большим рынком проституток в Европе.
Девочки здесь были такие же дорогие, как и на Елисейских полях, но танцевальная программа была очень хороша, а благодаря художникам, таким, как Тулуз-Лотрек, которые рисовали плакаты для кабаре, оно год от года становилось все популярнее.
Плакат Тулуз-Лотрека не преувеличивал, когда обещал «Великосветское рандеву» в «Мулен Руж».
Но уж если герцог собрался ехать в «Мулен Руж», у Дюбушерона не было никакой охоты его отговаривать. Вечер был необычен с самого начала, и он сказал себе, что в любом случае не стоит спорить с герцогом, что бы тот ни затеял.
Хотя ему и показалось, что для такого чрезвычайно утонченного человека, каким слыл герцог, это нехарактерно, хотя для любого англичанина, приехавшего в Париж, как раз характернее всего и было стремиться в «Мулен Руж», как мышь стремится к сыру.
Карета герцога уже ждала их; она оказалась гораздо просторнее и удобнее кареты Дюбушерона.
Дюбушерон ожидал, что герцог предложит ехать в двух каретах, поэтому его экипаж тоже ждал во дворе.
Но не успел он задать свой вопрос, как уже получил на него ответ.
— Поедем все вместе. У меня на заднем сиденье хватит места для троих, если они не очень полненькие.
При этих словах он бросил взгляд на стройную фигуру Иветт и худенькую — Уны. А затем сел между двумя дамами; Филипп Дюбушерон устроился напротив них.
По дороге с улицы Фобур Сент-Оноре Ивётт воспользовалась моментом и стала нашептывать герцогу на ухо слова, которые Уна, слава Богу, не могла услышать. Да и вряд ли бы она поняла что-нибудь из того, что было сказано.
Она смотрела в окно, снова зачарованная ярко освещенными бульварами, толпами людей, гулявших взад и вперед по широким тротуарам, многолюдными кафе — всем, что говорило ей о Париже.
Она подумала, что никогда еще так замечательно не проводила вечер; в эту секунду она была готова забыть о том, что наступит завтра, о том, что впереди у нее большие трудности; она была готова наслаждаться каждым настоящим мгновеньем.
И пока Иветт прижималась к герцогу так тесно, что казалось, ее тело обвивает его, Уна отодвинулась в дальний угол кареты так, чтобы совсем его не касаться. В то же время она ощущала, что присутствие герцога рядом с ней заставляет ее испытывать какие-то новые, ей непонятные чувства. Она повторяла себе, что все это оттого, что он был англичанином и, как и ее отец, отличался от всех остальных мужчин, которых ей доводилось встречать.
Он и в самом деле напомнил ей о том, каким был ее отец во времена ее раннего детства, когда она так любила звук его голоса и сильные руки, поднимавшие ее.
Ей было совсем немного лет, когда она поняла, что ее папа выглядит совсем не так, как французы, которых она видела, когда ходила гулять в деревню или когда они с мамой выезжали в Париж, что бывало, впрочем, очень редко.
Джулиус Торо был широкоплечим, симпатичным, обаятельным человеком.
— Я полюбила отца, — сказала мама однажды, — потому что он был очень красив, а люблю я его, потому что он добрейший и обаятельнейший человек.
Вспоминая эти слова, Уна подумала, что отец начал меняться еще до смерти мамы.
Это выражалось не только в том, что он стал носить странную одежду, которую он полюбил, — он все-таки был художником. Казалось, он потерял какие-то свои типично английские черты.
И все же, решила Уна, не стоит его критиковать.
В герцоге было все, что, казалось Уне, должно быть присуще английскому джентльмену, а не только высокий титул; и еще, подумала она, он кажется прямым и честным человеком.
Этого не было у Филиппа Дюбушерона, хотя он демонстрировал немалую любезность.
Интересно, подумала она, нравится ли герцогу, что мадемуазель Жуан гладит его рукой в черной перчатке, или же он чувствует недоумение — отчего это она так собственнически ведет себя с ним?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43