ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Пригласили бы лучше Мишку и Гарика – так нет: «нажрутся и будут песни орать». Почему орать? Гарик отлично поет под гитару. А Светка – прямо как у Высоцкого: «твои друзья такая пьянь…» Во-первых, они не пьянь, – а во-вторых, лучше пьяный друг, чем трезвый Васюков. Васюкова, видите ли, заведует гастрономическим отделом. Без нее не будет черной икры. Плевать я хотел на икру. Я вырос – ни разу не попробовал этой икры, – и ничего: два пуда выжимаю пятнадцать раз. Левой десять… Он остановил свои мысли – направление, в котором они устремились, было нехорошо. Впереди замаячил уже привычный, неизбежный тупик – застарелое, неразрешимое противоречие между его неприязнью к торговцам, которые все в его понимании были ворами, и сложным чувством… веры, любви, привычки – к жене. Противоречие это счастливо смягчалось тем, что Светка работала не продавцом, а кассиром: по крайней мере, она не орала на очередь и не обвешивала… не орала, это точно: несколько раз он заходил в магазин и нарочно – с чувством жадного и нежного любопытства – наблюдал за непривычно сосредоточенной, волнующе незнакомой женой. Она была по-новому – необычно – красива: в небесно-голубом с темно-синей оторочкой халате, с ярко-красным значком на высокой, возбуждающе острой груди, – и он неизменно испытывал радостное и гордое чувство, когда ее строгое, неприступно-красивое, равнодушное ко всем этим сотням людей лицо расцветало при виде его ласковой домашней улыбкой…
Он перешел дорогу. Движение здесь было односторонним – справа мерцали россыпи красных, слева желтых огней. Хорошо, что он устроился рядом с домом, – до фабрики, когда они въехали в эту квартиру, добираться стало почти полтора часа. И платят здесь хорошо. И вообще… и вообще все хорошо. Где-то он слышал или читал… ах да – проходя мимо старух на подъездной скамейке: уныние – страшный грех. Правильно – страшный. У Белякова вон жена умирает от рака, у Ахапкина сын в тюрьме… у Валентины дочка, семнадцати лет, разбилась насмерть – ехала с парнем на мотоцикле. Зная людей, которые так несчастны, не то что грех, а настоящая подлость жаловаться. Подлость по отношению к этим людям и черная неблагодарность – не знаю к кому, к Богу, к судьбе – быть недовольным жизнью, когда может случиться такое… Надо сказать это Светке, которая завидует, что Васюкова купила белый с золотом гарнитур. Ты радуйся, что мать и отец живые и Сережка здоров – вот где радость-то! а не шкаф под какого-то там Людовика…
Вечер был очень хорош. Воздух стоял неподвижно, как на утренней зорьке. Снежинки выросли, распушились и, падая, гладили его по лицу. В воскресенье надо сходить с Сережкой на лыжах. Можно позвать и Светку, но она не пойдет: «куда мне, с моим задом!…» Между прочим, очень хороший… гм! – она это знает, поэтому так и говорит. А то бы она сказала. Лентяйка… Он затянулся в последний раз и бросил окурок – тот, коротко шипнув, провалился в пуховый сугроб. Ему не надо никакого Людовика, не было бы хуже. Сейчас он поужинает… он сплюнул на дорогу, – и засядет смотреть хоккей, – а Сережкины телескопы будут таращиться на него, тычась в зеленые стекла аквариума…
Он позвонил – по привычке три раза, – хотя у него и были ключи. Он хотел, чтобы ему открыли, – увидеть пускай короткую, озабоченную кухней улыбку на Светкином черноглазом лице. Как всегда, он издалека услышал ее шаги – даже обитые, хрущевские двери были для звуков почти прозрачными. Светка спешила, конечно, из кухни; задники ее босоножек похлопывали, как маленькие ладошки. Он вдруг вспомнил, что со следующей недели вторая смена его – будет возвращаться с работы за полночь. Ну ничего, до следующей недели еще вечер сегодня, вечер завтра и послезавтра, а потом два выходных… Он улыбнулся. Дверь отворилась – пахнуло мягким оранжевым светом и домашним теплом, – и Светка улыбнулась ему в ответ.
– Это мы, – сказал он, переступая порог, и поцеловал ее в горячую душистую щеку. Конечно, нельзя сказать, чтобы он каждый вечер ее целовал, – но сегодня вдруг захотелось… На кухне что-то громко шипело и брызгало; пряный густой аромат – как будто поджаренной колбасы – волнами выплескивался в переднюю. Он шумно потянул носом воздух.
– А-а!… Что это у тебя?
– А вот увидишь.
Светка стояла подбоченясь – пухлым кулачком в крутое бедро – и улыбалась черными, блестящими как вишни глазами. Из большой комнаты ушастой, коротко стриженной головой выглянул сын – исподлобья, обиженно вспухнув розовыми губами.
– Ты чего надулся как мышь на крупу?
Сережка нахмурился так, как могут хмуриться только дети – все лицо побежало морщинами к носу.
– Моллиенизия умерла.
– Это… черная, что ли?
Как он выговаривает это слово – уму непостижимо.
– Ну.
– Не ну, а да, – услышала Светка на кухне. – Сережа, мой руки и быстро за стол.
– Чего-то, значит, им не хватает, – сказал Николай, проходя в ванную. – Ты бы книжку почитал.
– Я читал… Я все делаю, как там написано.
– Ладно, не горюй, – сказал Николай, вытирая руки и глядя в зеркало на свое широкое, красное, с плоским волнистым чубом лицо. Всезнающий Пахомыч сказал, что такая прическа называется коровьим зализом. Он не обиделся: чего не придумаешь, когда у самого в сорок лет голова как коленка. Наташка из АХО однажды сказала, что он похож на актера Пуговкина. Тоже не Бог весть что, конечно… Ладно. Он отбросил мохнатый жгут полотенца и повернулся к сыну. Его совершенно убитый вид – из-за такой ерунды! – прямо схватил за сердце. – Да ты чего, Серега?! В субботу поедем на Птичку, купим еще.
– Правда?!! – У Сережки засияли глаза. Счастливые все-таки люди – дети.
– Отец врать не будет, – сказал Николай. Он часто повторял эту фразу: несколько лет назад она случайно родилась в его мозгу – он зацепился за нее, осмотрел со всех сторон, нашел, что она может быть полезна в воспитательных целях, – и к случаю стал повторять. На днях он просто растаял: Сережка внушительным, сиповатым, подрагивающим от напряжения голосом сказал кому-то по телефону: «Я – врать – не буду», – с расстановкой, с отцовскими интонациями… – Но к субботе тебе задание. – Баловать парня тоже нельзя, с детства надо воспитывать… ответственное отношение к делу. Сейчас это дело – аквариум, а к каждому делу нужен серьезный подход. – Задание такое: прочитать все, что у тебя есть про этих молей, и мне рассказать. Подумаем вместе, чего им у нас не хватает. Как говорится, одна голова хорошо, а две лучше.
– А если обе головы глупые? – спросил Сережка. От неожиданности он приоткрыл даже рот. Во дает!
В одиннадцать лет… Это как у них в армии было: перед приездом комиссии из округа комполка говорит: «Выдернуть все созревшие одуванчики!», – а начштаба добавил: «И желтые выщипать так, чтобы на клумбе вышла звезда».
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32