ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Однако воздержимся от того, чтобы видеть здесь не просто знаки, семиотику, повод к сравнениям. а нечто большее. Никакое слово нельзя здесь понимать дословно - для нашего антиреалиста это непременное условие, иначе он вообще не сможет говорить. В Индии он пользовался бы понятиями санкхья , в Китае - понятиями Лао-цзе, да и не заметил бы разницы... При известной терпимости к собственной манере выражаться мы могли бы назвать Иисуса "вольнодумцем": ведь для него все прочное, устойчивое - ничто; слово убивает, и все твердое - убивает. "Жизнь" как понятие, нет, как опыт - ничего иного он не знает - противится в нем любым словам, формулам, законам, догматам, символам веры. Он говорит лишь о самом глубоком, внутреннем: "жизнью", или "истиной", или "светом", вот как он называет это глубоко внутреннее, а все прочее - вся действительность, вся природа, даже сам язык - наделено для него лишь ценностью знака, подобия... Мы не должны тут ошибиться, сколь бы велик ни был соблазн христианского - я хочу сказать церковного - предрассудка: подобная символика par excellence - она вне пределов религии, культовых понятий, вне пределов истории, естествознаний, опыта общения, любых знаний, всей политики, психологии, любых книг, всего искусства, и его "знание" это, по сути дела, знание "чистого простеца" (который не знает и того, что такие вещи вообще существуют на свете). О культуре он и не слыхал, так что ему и не приходится бороться против нее - он ее не отрицает... То же можно сказать и о государстве, обо всем гражданском обществе и распорядке, о труде, о войне - у него не было причин отрицать "мир", он и не подозревал о существовании такого церковного понятия - "мир"... Отрицать - вообще немыслимая для него вещь... Равным образом отсутствует диалектика, и нет представления о том, что веру и "истину" можно обосновывать какими-то доводами (его доказательства - это внутренние вспышки света, ощущение удовольствия в душе, самоутверждение - все "доказательства силы")... Такое учение не в состоянии и возражать, нет ведь тут вообще понимания того, что есть иные учения, нет представления о том, что можно рассуждать как-то иначе... Если случится натолкнуться на что-то подобное, можно будет, внутренне глубоко сочувствуя, печалиться о "слепоте" других,- сам-то ведь видишь "свет",- но нельзя возразить...
* Властный (фр.).
33
Психология "евангелия" не ведает понятий вины и наказания, не ведает и "вознаграждения". "Грех" и любая дистанция между богом и человеком упразднены, в том-то и заключается "радостная весть". Блаженство не обещают и не связывают с выполнением условий: блаженство - единственная реальность, а остальное - знаки, чтобы говорить о ней...
Последствия такого положения переносятся на новое поведение, собственно евангельское. Не "вера" отличает христианина - он действует; он отличается тем, что поступает иначе. Тем, что ни словом, ни душой не противится тому, кто творит ему зло. Тем, что не признает различия между соплеменником и иноземцем, между иудеем и неиудеем ("ближний" - это, собственно, единоверец, иудей). Тем, что ни на кого не гневается, никем не пренебрегает. Тем, что не ходит в суды и не дается им в руки (он "не клянется"). Тем, что ни при каких обстоятельствах не разводится с женой, даже если неверность ее доказана... Все в сущности одно, следствие одного инстинкта...
Жизнь искупителя и была лишь таким практическим поведением,- смерть не чем иным... Ему не нужны были формулы и ритуалы общения с богом - не нужно было даже молиться. С иудейским учением о покаянии и примирении он свел счеты - ему известно, что лишь благодаря практическому, жизненному поведению можно чувствовать себя "божественным", "блаженным", "евангельским" - во всякую минуту ощущать себя "сыном божьим". Не "покаяние", не "молитва о прощении" ведет к богу, а одно лишь евангельское поведение; оно-то и есть "бог"... Вот чему положило конец евангелие иудаизму с его понятиями "греха", "прощения грехов", "веры", "спасения верой": "радостная весть" означала отрицание всего церковного учения иудаизма.
Единственная психологическая реальность "искупления" - это глубочайшее инстинктивное понимание того, как надо жить, чтобы ощущать себя живущим "на небесах", в "вечности",-тогда как при любом ином поведении отнюдь не пребываешь "на небесах"... Не новая вера, а новый путь жизни...
34
Если я хоть что-то смыслю в этом человеке, в нем, думавшем символами, так это вот что: как реальность, как "истину" он воспринимал лишь реальность внутреннего, а все прочее, природное, временное, пространственное, историческое, понимал лишь как знак, как материал своих притч. "Сын человеческий" - не конкретная историческая личность, не что-то отдельное и уникальное, а извечный факт, психологический символ, свободный от связи с понятием времени. То же, причем в самом высоком смысле, верно сказать и о боге, как типично символистски представлял себе его этот человек, и о "царстве божьем", "царстве небесном", о "сынах божьих". Нет ничего менее христианского, чем церковные огрубления - личный бог, "царство божие", которое грядет, "царство небесное" по ту сторону, "сын божий" в качестве второй ипостаси Троицы. Все это - простите за выражение кулаком в глаз евангелия,- да в какой глаз! Все это - всемирно-историческое циническое глумление над символом... И ведь очевидно, к чему относятся эти знаки - "отец", "сын",- очевидно, но не для всякого ока, это я признаю: слово "сын" подразумевает приобщение к совокупному чувству преображения всего на свете (блаженство), а слово "отец" - само это чувство, чувство вечности и завершенности всего... Стыдно припоминать, во что обратила церковь такую символику - не выставлена ли у порога христианской "веры" история Амфитриона? А еще догмат о "непорочном зачатии"?.. Да ведь им опорочено зачатие...
"Царство небесное" - это состояние сердца, а отнюдь не то, что находится "над землею" и грядет "после смерти". Понятие о естественной смерти вообще отсутствует в евангелии: смерть - не мост, не переход, совсем нет смерти, потому что она принадлежит лишь кажущемуся миру, от которого только та польза, что в нем можно черпать знаки. И "смертный час" - тоже нехристианское понятие: для проповедующего "радостную весть" нет "часа", нет времени, нет и физической жизни с ее кризисами... "Царство божие" не ждут - для него нет ни вчерашнего, ни послезавтрашнего дня, и через тысячу лет оно не грядет - это только опыт сердца: оно повсюду, оно нигде...
35
"Радостный вестник" умер, как жил, как учил,- не ради "искупления людей", а для того чтобы показать, как надо жить. Практическое поведение вот что завещал он человечеству: свое поведение перед судьями, перед солдатами, перед обвинителями, перед всевозможной клеветой и издевательствами,- свое поведение на кресте. Он ничему не противится, не защищает своих прав, не делает и шага ради того, чтобы предотвратить самое страшное,- более того, он еще торопит весь этот ужас... И он молит, он страдает и любит вместе с теми и в тех, кто чинит ему зло... Не противиться, не гневаться, не призывать к ответу... И злу не противиться любить его...
36
Только мы, чей ум раскован, только мы обрели предпосылку для уразумения того, что неверно понимали в течение девятнадцати столетий,- прямоту, ставшую инстинктом и страстью: она со "священной ложью" воюет еще непримиримее, чем с любой иной... Все это время люди были несказанно далеки от нашей деликатной и осторожной нейтральности, от той дисциплины духа, которая позволяет угадывать столь чуждые, столь тонкие вещи: всегда люди нагло и себялюбиво искали лишь собственной выгоды, вот и церковь построили в пику евангелию...
Если искать признаки того, что за великой игрою миров скрывается божество, перебирающее веревочки в своих ловких пальцах, немало даст тот колоссальной величины вопросительный знак, который получил наименование христианства. Человечество преклоняется пред обратным тому, в чем заключались исток, смысл, оправдание евангелия; в понятии "церковь" человечество освятило все то, что преодолел и превозмог "радостный вестник"...- напрасно искать более грандиозную форму всемирно исторической иронии...
37
...Наш век гордится своим чувством истории: как же мог он уверовать в этот бред - будто христианство началось с грубой побасенки о чудотворце-искупителе, а все духовно-символическое - только итог позднейшего развития?! Совсем наоборот: история христианства, начиная со смерти на кресте,- это история все более грубого непонимания изначальной символики. По мере распространения христианства, захватывавшего широкие массы некультурных народов, чуждых тем условиям, при которых христианство зародилось, все более необходимо становилось придавать христианству вульгарный и варварский вид - так христианство усвоило вероучения и обряды всех подземных культов в imperium Romanum *, так оно впитало в себя бестолковщину всех видов больного разума. Судьба христианства определена с неизбежностью: вера должна была стать столь же нездоровой, низменной и вульгарной, сколь нездоровыми, низменными и вульгарными были потребности, какие надо было удовлетворить. И наконец, все это больное варварство складывается, церковь - его сумма, и она становится силой - церковь, эта форма смертельной вражды к любой благопристойности, любому возвышению души, любой дисциплине духа, любой искренней и благожелательной человечности... Есть ценности христианские и есть - благородные: только мы, чьи умы раскованы, восстановили эту величайшую ценностную противоположность!..
* Римская империя (лат.).
38
...Я не в силах подавить вздох... В иные дни меня охватывает чувство, мрачнее самой черной меланхолии - презрение к людям. И чтобы не было сомнений в том, что я презираю, кого презираю, скажу: это современный человек, человек, с которым я фатально одновременен. Современный человек его нечистое дыхание душит меня... К прошлому я, подобно всем познающим, куда терпимее, то есть великодушнее и самоотверженнее: я прохожу через тысячелетний дом - мир умалишенных и, как бы он ни именовался "христианством", "христианской верой", "христианской церковью", прохожу по нему с мрачной настороженностью, не решаясь привлекать человечество к ответственности за его душевные болезни. Но все резко меняется, и мое чувство прорывается наружу, когда я вступаю в новейшее, в наше время. Оно наделено ведением... Что вчера - болезнь, то сегодня - неприличие... сегодня неприлично быть христианином. И во мне зарождается чувство омерзения... Оглядываюсь по сторонам: не осталось ничего от того, что когда-то именовалось "истиной", и нестерпимо для нас слышать слово "истина" из уст жреца. Сегодня и при самой скромной потребности в благопристойном надо знать, что богослов, жрец, папа не заблуждаются, но лгут,- лжива каждая произносимая ими фраза, и они уже не вольны лгать "невинно" и "по неведению". Жрец, как и всякий человек, тоже знает, что нет ни "бога", ни "грешника", ни "искупителя", что "свобода воли" и "нравственный миропорядок" - ложь: серьезно и глубоко преодолевающий самого себя дух уже никому не дозволяет не ведать о том... Распознаны в своей сути все церковные понятия - самая злокозненная фальсификация, какая только есть на свете, предпринятая для того, чтобы обесценить природу и любые естественные ценности. Распознан в своей сути жрец - опаснейший паразит, ядовитый паук жизни... Мы знаем, и наша совесть знает, чего стоят, чему служат жуткие вымыслы жрецов и церкви - с их помощью достигнуто то состояние самооскопления, когда вид человечества внушает омерзение...- это понятия "мира иного", "Страшного суда", "бессмертия души", самой же "души", это орудия пыток, целые системы жестокости, посредством которых правил и утверждал свою власть жрец... Всякому это известно - и все остается по-старому. Где последние остатки приличия, уважения к самим себе, если наши государственные мужи - люди откровенные, антихристиане во всем, во всех своих делах - называют себя христианами и идут ко причастию?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

загрузка...